— Улька, ты… ты… — она хватает воздух ртом, словно рыба на берегу. — Ты хоть в курсе, что это не шутки?! Да тебя же на куски порвут, если узнают! Ты чё, совсем шизанутая?!

— Тёть, ну ты как всегда — сразу в панику! — отмахиваюсь на её крики. — Всё под контролем. Я же не дурочка, всё продумала.

— Продумала она… — тётя закатывает глаза. — Ульяна, ты хоть понимаешь, какие люди там живут? Это тебе не соседский гараж вскрывать у Петровича!

— Да ладно тебе, — улыбаюсь я во все 32 зуба. — Зато представь, как мы заживём! Ты наконец‑то сможешь бросить эту свою рюмочную, зубы вставишь, купишь себе норковую шубу…

— Норковую шубу?! — тётя аж подпрыгивает от злости. — Да меня раньше в этой шубе закопают без зубов! Реально…

Не успела она договорить, как в стену с той стороны кто‑то начинает барабанить так, что штукатурка, кажется, вот‑вот посыплется. А следом раздаётся разъярённый бас:

— Клавка, ёпт вашу мать! Бляди позорные, заткнитесь уже, ненормальные! Людям завтра на работу, а вы орёте как резаные! Сколько можно?!

Я хмыкаю, пытаюсь сдержать улыбку:

— Вот видишь? Продадим яйца, купишь себе нормальную хату — без таких соседей‑алкоголиков. Или ещё лучше — дом с забором повыше, чтоб никто не докричался.

Тётушка вдруг побелела, как молоко, а потом принялась тереть виски, будто пыталась вытряхнуть из головы мои безумные замыслы.

— Мать моя женщина! — всплескивает она руками. — Ульяна, ты хоть понимаешь, кто там живёт? Я у этих людей деньги в долг брала, чтоб рюмочную открыть. Они же бандиты, каких поискать!

— И что с того? — фыркаю я. — Мне теперь перед ними на задних лапках ходить до конца дней? Ты бы видела, как они живут! Подумаешь, — встаю в деловую позу. — пара яиц пропала — не катастрофа. У них наверняка ещё десяток таких в загашнике!

— Так, а ну‑ка отдай сейчас же! — Тётя резко хватает мой рюкзак и тянет к себе.

— Даже не надейся! Только через мой труп! — вцепляюсь в лямки, мы с ней развернули битву за сумку, словно два богатыря у камня распутья.

Минут десять мы тащим рюкзак в разные стороны, как двое упрямых ослов, которые никак не могут поделить морковку. Но тут я делаю резкий рывок — и тётя, словно кукла на ниточках, отпускает руки.

— Да ты что, шпана безмозглая, творишь-то?! — завизжала она мне вслед, когда я уже выскальзываю в подъезд. — На зону захотела? Я тебе туда передачки таскать не буду, имей в виду!

— Тёть, не кипятись, а то у тебя сейчас пар из ушей повалит! — кричу я, спускаясь по лестнице вниз. — Я просто схороню это добро на старом кладбище, пока покупатель не объявится! Всё под контролем, честное пионерское!

— Ульянка, ты меня в гроб вгонишь раньше срока! Верни яйца владельцам! — доносится мне вслед из балкона на всю улицу, когда я уже запрыгиваю в машину. — И скажи, что ты их на дороге нашла — может, повезёт они тебе ещё вознаграждение дадут!

— Ага, щас! Догонят, отблагодарят… да так, что я потом три года в травматологии лечиться буду! — фыркаю я, захлопывая дверь и врубая зажигание. — Такие люди жмотяры — им лишний рубль отдать, что по живому резать. Лучше я пока по плану: тайник, ожидание покупателя, красивая жизнь. Ну, или хотя бы нормальная шаурма раз в неделю! 

Место дислокации «Поле чудес». Митя.

Вернулся я домой после дня рождения своего друга — и прямо остолбенел. Картина маслом: стоят два моих «охранника», головы в бинтах, взгляды — как у побитых щенков. А рядом — китайская ваза, антикварная, вся мать её, вдребезги.

— Ну, пацаны, — говорю пока спокойно, — растолкуйте‑ка мне, какого хрена тут творится?

Один из них мямлит:

— Димыч, братан, больше такого не будет, признаём косяк.

Второй добавляет:

— Да тут, понимаешь, девица в дом пролезла…

Мои глаза вылезают на лоб:

— Чего‑о‑о?! Вы мне сейчас всерьёз заявляете, что это всё — дело рук какой‑то девчонки?!

Они стоят, глаза в пол, помалкивают, будто воды в рот набрали.

— Да и это ещё не всё, — тянет первый дрожащим голосом, будто сейчас в штаны наделает. — Она… в общем, ваши яйца из кабинета свистнула.

— И пса, — подхватывает второй, — усыпила его. До сих пор в отрубе.

Тут у меня вообще башню сносит. Ну надо же: какая‑то девка двоих лбов уложила, а теперь ещё и яйца Фаберже утащила! Те самые, что мы на аукционе в Европе зацепили — собирались шейху в Дубае впарить за нормальные бабки.

— Да вы, блядь гоните, что ли?! — рявкаю я и рвусь в кабинет.

Распахиваю дверь — и что там? Да нихрена там нет! Только пустота под стеклянным куполом да чёрная маска валяется.

— Кто она такая?! Как, блять, она вообще до такого додумалась?! — ору на весь кабинет, аж голос срывается.

Хватаю ноутбук, включаю — давай смотреть записи с камеры за вчерашний вечер.

И что я вижу? Какая‑то девка с симпатичной мордашкой с рыжими патлами спокойно так яйца умыкает, а сама в камеру фигачит — показывает средний палец и ухмыляется во весь рот. Потом спокойно слиняла, как будто так и надо.

— Ах ты ж гадина! — хрясь — ноут захлопывается и летит в стену. — Су‑у‑ука! Найдите её пацаны! Хоть из‑под земли выкопайте!

— Да мы тут накопали маленько, — бурчит первый «охранник», суёт мне телефон. — В общем, это племянница Клавдии Симоновой. Вспомнил, братан? Твой брат Стас ей год назад бабки в долг дал — чтоб эта Клава в Чертаново рюмочную замутила.

Смотрю на фотку: та самая девка с рыжими патлами. Рядом — тётушка её, на фоне той самой рюмочной.

— Ну что ж, — хмыкаю и топаю к двери, — поеду в гости загляну. Порасспрашиваю по‑хорошему.

Моя тачка плавно притормаживает у рюмочной Клавдии, под названием «Стопочка».

Приглядываюсь в окно — ну точно, она! Наша рыжая воровка во всей красе.

Мини‑юбка, обтягивающий топ, грудь ничего такая, аппетитная, поверх — фирменный фартук заведения. Всё при ней, ничё не забыла. И ведь умеет себя преподать — смотрится так, будто прямо из пикантной взрослой киношки выскочила, аж в брюках тесновато стало.

«Димыч, братан стопэ, соберись! Не время картинки разглядывать», — одёргиваю мысленно себя и даю мощный подзатыльник.

Вылетаю из машины, будто пробка из бутылки шампанского, и вваливаюсь в забегаловку.

Заведение — типичная районка, ничего лишнего. Воздух густой, пропитан характерными запахами: пережаренный лук из закусок, дешёвый табак, спирт и чуть — кислый привкус рассола из бочек. За столиками — пара завсегдатаев: один клюёт носом над стаканом, второй уткнулся в телефон, будто вокруг никого нет. У окна — старушка в платке, помешивает чай и косится на меня с явным подозрением, будто я тут зачем‑то недоброе затеваю.