Дима проводит рукой по шее и чертыхается. Стас встаёт, надевает куртку и уже в дверях оборачивается:

— И ещё. Если она выберет тебя — я, конечно, отступлю. Но мне будет нужна компенсация за моральный ущерб.

Дима фыркает и кидает в него подушкой. Стас ловко уворачивается и выходит, оставляя дверь приоткрытой. Дима смотрит на яйца на столе, на пустую рюмку и тихо говорит:

— Вот же ж ты рыжая. Сделала из нас двух братьев врагов. И яйца уже не в радость.

Ульяна. Я стою посреди зала, а передо мной раскрытый чемодан, который, кажется, меньше, чем всё моё барахло. Я злобно заталкиваю туда джинсы, свитер, какие-то кроссовки, и они не влезают. Я начинаю остервенело давить коленом на крышку чемодана, как будто это лицо Димыча и Стасика.

Тётя Клава сидит на табуретке, подперев щёку рукой, и смотрит на меня так, будто я пытаюсь затащить удава в спичечный коробок.

— Уля, ну куда ты собралась? — вздыхает она. — Куда ты поедешь? Кто мне в рюмочной помогать будет? Из-за мужиков убегать? Тоже мне, нашла из-за чего.

Я фыркаю, как разъярённая кошка, и снова запихиваю в чемодан футболку так, будто она лично меня предала.

— Тёть Клав, я не из-за мужиков уезжаю! — бормочу я, но в голосе самой слышу какую-то детскую обиду.

И тут мысленно сама ловлю себя:

«Они даже не соизволили прийти за мной. Ни один. Ни второй. Сидят теперь, наверное, свои яйца лобзают и радуются, что я ушла. Правильно! Нафиг им сдалась какая-то Уля? Яйца им важнее! А я, дура, губы раскатала, думала, сейчас они прилетят, начнут выяснять отношения, может, дуэль устроят прямо посреди улицы. Как же!»

Я так задумалась, что чуть не засунула в чемодан тётин халат. И тут слышу голос тёти Клавы:

— Уля! Уля! Ты чего зависла? Я тебя окликаю, а ты глазами в пустоту смотришь, как будто привидение увидела.

Я вздрагиваю, как будто меня разбудили посреди кошмара, и выдавливаю из себя нормальный тон:

— Я просто хочу немного развеяться, тёть Клав. А эти два остолопа к моему отъезду не имеют никакого отношения! Вообще никакого! Просто хочу сменить обстановку, надоело всё одно и тоже. Поеду на море или на какое-нибудь болото, где нет никаких мужиков.

Тётя Клава недоверчиво щурится, но я уже хватаю чемодан за ручку. Он не поддаётся. Я дёргаю раз, второй, и наконец с рывком стаскиваю его с дивана. Молния на боковом кармане лопается, оттуда вываливается зажигалка, которую я стащила из дома этих двух. Я сую её обратно и злостно пыхчу.

— Всё, чао бамбино сеньорита! — говорю я, таща чемодан к выходу.

Тётя вскакивает с табуретки и, шлёпая тапками, бежит за мной через коридор.

— Улька, когда хоть назад приедешь? — кричит она мне в спину.

Я приостанавливаюсь у входной двери, поворачиваюсь к ней и с драматическим видом поднимаю бровь:

— Когда рак на горе свистнет, тётя Клавдия! — И добавляю уже тише: — Всё. Ариведерчи.

Я выхожу на лестничную площадку и, почти не глядя, хлопаю дверью. Но слышу, как тётя кричит сквозь дверь:

— Ох, Улька, дурная башка! Только у раков, между прочим, сейчас сезон! Так что долго ты там не задерживайся!

Я не выдерживаю и прыскаю. Но тут же вспоминаю, что я ушла красиво, как в кино. Поэтому, вздыхая, тащу чемодан вниз по лестнице. Чемодан гремит на каждой ступеньке, и кажется, что он смеётся надо мной вместе с этими двумя гавриками.

—Ульяна ещё вернётся, — бормочу на весь подъезд. — но не сейчас. Найду себе старого богатого мужа и вернусь, чтобы у кое-кого зубы свело от ревности и от того, что они упустили свою судьбу.

Я выхожу из подъезда с чемоданом, который весит как полный багажник кирпичей. Над головой серое утро, воздух свежий, но мне плевать. Единственная мысль: скорее уехать, чтобы уж точно никто не догнал.

До автобусной остановки мне оставалось метров десять, когда сзади нагло рыкнул двигатель. Я не успеваю ни вздохнуть, ни отскочить. Чёрная машина Димыча влетает прямо в лужу, и меня накрывает волной такой грязной воды, что я чувствую её даже во рту. Даже чемодан взлетает от неожиданности и шлёпается покрытый брызгами.

— Твою же растительность! — орю я, отплёвываясь от мутной воды. — Димыч, ты олень чернобыльский! Ослеп, что ли? Тебя давно палкой в глаз не били?

Из машины выходит Димыч — весь такой собранный, с букетом роз, но когда видит меня, стоящую в луже с волосами как у мокрой кикиморы, его лицо делает жалкий книксен. Он протягивает букет и начинает тараторить:

— Ульяна, стой, не извергайся! Если ты перестанешь извергаться, я объясню! Прости меня, пожалуйста, за Надю. Она ворвалась без спроса. Я её не звал, я тебе клянусь всеми своими граммами интеллекта! Прости! Ты для меня самая…

— Самая мокрая? — шиплю я. — Самая униженная? Ты, Димыч, после Наденьки решил устроить мне сеанс народной терапии? Вода, говорят, смывает негатив! Только у меня теперь весь позитив тоже смыт!

Я открываю рот, чтобы продолжить извержение, но снова слышу звук мотора. Только теперь это тарахтящий звук байка. Стасик выруливает прямо на дорогу, сбавляет скорость и, как будто нарочно, подлетает к той же самой луже. Она расплескивается целым водопадом. Мне прилетает ещё раз, а заодно и Димычу, который стоит как раз на линии огня. Димыч весь в грязной воде, и букет его цветов превращается в веник для пола.

Я уже не знаю, куда бежать. Я стою на тротуаре мокрая до трусов и ору на обоих сразу:

— Да вы сговорились что ли?! Решил повторить высокохудожественный подвиг брата? Стас, козлина на двух колёсах, у тебя совесть с собой ездит или она тоже на заднем сиденье со сломанной ногой?! Я тебе не шланг для полива улиц! Вы устроили мне соревнование «Кто точнее обольёт девушку»?!

Стряхиваю с себя капли грязи и продолжаю гавкать:

— А ты, Димыч, глядишь на него, как баран на новые ворота! Что стоишь? Вынь лужу из ушей и выкинь свою порцию говна!

Димыч мгновенно переключается на Стаса и орёт:

— Ты охренел?! Я только-только начал извиняться! Тебе обязательно нужно было всё испортить? Ты с детства без царя в голове, так ещё и на байке без мозгов ездишь!

Стас со смешком слезает с байка, поправляет куртку и снимает шлем. Он абсолютно не смущён. На его губах играет та самая наглая ухмылка, от которой мне хочется свернуть ему шею.

— Сорри, Уля, — он небрежно пожимает плечами. — За лужу — прости, за инвалидку с костылём — тоже прости. Дурак был. И перед тобой и вообще. Вот, держи, я тебе цветы привёз, чтобы загладить свою вину. Ты мне нравишься и я тебя люблю, без шуток.

Лицо Димыча кажись побледнело от такого заявления. Он сжимает кулак и говорит: