— Это были слёзы, понимаешь? Отчаяния и боли, — мрачно выдаёт Димыч, допивая коньяк чуть ли не до дна. — Нас кинули, прикинь. Какая‑то чокнутая с рыжими волосами свистнула наши яйца Фаберже!

Я таращусь на него минуту, потом хватаю бутылку, вливаю в себя добрую порцию и ржу как сумасшедший:

— Стой, дай въехать… Нас обнесла тёлка? Тёлка, блять? Реально тёлка, с сиськами и всем комплектом? — не могу сдержать припадочного смеха и ору в голосину. — Ха-ха-ха! Да это же просто полный ахтунг, братан. Ну и замес!

— Завязывай ржать, Стас, — хрипит Димыч, тыча пальцем в свои глаза, красные, будто варёные. — Эта шалава мне в лицо перцовку брызнула. Зрение, кажись, садится… Если я ослепну, я блять не знаю, что с ней сделаю!

Я снова закатываюсь в истерическом смехе:

— Ёбана... В рот мне в ноги, да она мне всё больше нравится! — я делаю глоток коньяка. — Слушай, а где она сейчас, я надеюсь ты без меня с ней ничего не делал? И где наши яйца, бля?

— В гостевой комнате сидит, — цедит брат, наливая коньяк с таким видом, будто готов разбить бутылку. — А яйца… эта психованная закопала их на старом кладбище — и теперь ни в зуб ногой, где именно! Ну что за кидалово, а? Через шесть дней встреча с шейхом в Дубае, а мы без товара!

— Димыч, я тебе сто раз вкручивал: ставь сигнализацию, вешай камеры по всему дому! А ты на двух так сказать «охранников» да на пса понадеялся, — опрокидываю стакан, отталкиваюсь от кресла и ржу. — Ладно, веди, глянуть хочу на эту рыжую героиню. Представить не могу, что нас обнесла какая‑то девка! Расскажешь — засмеют, как лохов.

Продолжаю угорать, поднимаясь по лестнице:

— Ну и замес, блин… Рыжая бестия с яйцами Фаберже! Ха‑ха, да это же готовый сюжет для криминальной комедии!

— Смешно тебе? А у меня кишки от злости сводит. Эта шизанутая не просто яйца утащила — она всю нашу схему развалила. Ты в курсе, какие бабки на кону, а?

Я вытираю слёзы от ржача, пытаюсь собраться с мыслями:

— Ладно, братан, завязываю, — а сам усмехаюсь в кулак. — Но согласись — ситуация дичь полная, разве нет?

— Надо её расколоть. — трындит Димыч и аж пар из ушей пускает. — Вытащить из неё где зарыты яйца, наверняка всё она прекрасно помнит, под дурочку косит. И сделать это надо быстро. У нас шесть дней, чтобы всё исправить.

— Расколоть? — я поднимаю бровь. — Ты чё, собираешься её… ну, ты понял?

— А чё ещё остаётся? — брательник останавливается, смотрит на меня волком. — Либо она выкладывает, где яйца, либо… сам понимаешь, чем дело кончится.

Мы чешем к гостевой комнате. Я всё ещё в ауте: нас обставила какая‑то девка. Ну и времена настали, блин…

Димыч резко останавливается у двери гостевой, кладёт ладонь на ручку и оборачивается ко мне:

— Смотри, Стасян, эта тварь — не просто дурочка из клуба. Она языкастая, глазом не моргнёшь. — он намекает на свои красные глаза, после перцовки. — Так что будь на стрёме. И не вздумай её цеплять — нарвёшься на жёсткий отпор.

— Да я спокоен, как удав, — ржу в ответ. — в отличие от тебя, братан, ты аж дымишься.

— В общем, не зевай! — рычит Димыч и с размаху распахивает дверь.

Заходим в спальню — и я прям столбенею на месте. Девчонка сидит на пуфике и в зеркало зыркает. На ней рубашка — то ли моя, то ли Димыча, — пуговицы наполовину расстёгнуты, так что аж дух захватывает. Ноги — от ушей, фигура — огонь!

— Ну, Димыч, ты даёшь! Хороший улов, — свищу, не сдерживаясь. Внутри всё напряглось, будто перед разборкой. — Чур, эта конфетка моя! — бормочу себе под нос, надеясь, что она не услышит.

А взгляд сам собой цепляется за эту небрежную небрежность — рубашка-то так лежит, что ни черта не оставляет воображению. И ладно бы просто расстёгнуто — тут каждая складочка будто нарочно так легла, чтоб с ума свести.

«Эх, Димыч, — мысленно качаю головой, — да ты, похоже, вообще не врубаешься, какой козырь в руки попал».

Стараюсь глянуть ей прямо в глаза, да только взгляд опять сползает вниз. И тут уже не про разборку, не про дела — тут другой закон работает: когда перед тобой такая картина, башка отключается, одни инстинкты рулят.

«Ладно, — шепчу себе под нос. — держи себя в руках, братан. Сначала нам надо разобраться, куда она яйца заныкала, а уж потом… потом видно будет».

Но сам понимаю — слова эти звучат неубедительно, будто я сам себе лапшу на уши вешаю.

Ульяна. Вот я и в гостях у этого самого Дмитрия. И, честно говоря, надолго задерживаться точно тут  не собираюсь.

Быстренько принимаю душ — буквально за пару минут. Выхожу из ванной… ну, скажем так, в натуральном виде.

Подхожу к шкафчику, открываю — а вдруг там притаился спасительный халат или хотя бы какая‑нибудь сменная одежда? Заглядываю… и вот облом: пусто, совершенно пусто.

— Ну ты даёшь, джентльмен! — ворчу, хлопая дверцей шкафчика. — В гости позвал, а про одежду даже не подумал.

Оглядываю комнату — хоть какая‑нибудь вещица бы нашлась! Спать в своей одежде ну совершенно не тянет. Тут вспоминаю: когда Дмитрий провожал меня сюда, я краем глаза засекла соседнюю комнату — она как раз через балкон.

Решаю: будь что будет, полезу! Подхожу к балконным перилам, сердце чуть чаще стучит.

— Ну и затея, Ульяна Вениаминовна! А шо поделать? Не голышом же мне щеголять, хотя... Свежо, но я ж не у себя дома.

Сначала осторожно ставлю ногу на нижнюю перекладину, потом вторую. Ухватываюсь за верхний край перил, подтягиваюсь. Перекидываю ногу на ту сторону, на секунду замираю — высота даёт о себе знать, коленки чуть подрагивают! — а потом плавно опускаюсь на балкон соседней комнаты.

— Фух, получилось! Чувствую себя прямо как в боевике: вот она я, без страховки, перебралась через балкон, будто настоящая шпионка. Только вместо спецкостюма… ну, в общем, не до костюмов сейчас.

Быстро проскальзываю внутрь, подхожу к шкафу и распахиваю дверцы. И — вуаля! — глазам не верю: ряды идеально выглаженных костюмов, белоснежные рубашки, аккуратно выстроенные в линию туфли. Всё такое… безупречное.

— Ну ничего себе, — не сдерживаюсь, тихо присвистываю. — Этот бандерлог Дмитрий, оказывается, одевается как с обложки журнала! Кто бы мог подумать… Снаружи — один жаргон да развязные шуточки, а тут — прямо мистер «стиль и элегантность»! Вот это контраст! Ладно, не будем терять время.

Среди всего этого великолепия наконец нахожу белоснежную мужскую рубашку. То, что надо!

Только тяну ручку двери, чтобы слинять обратно к себе, — и вдруг торможу, заперто. Глаза сами по комнате шарят, будто на автопилоте.

— А чё, собственно, теряться, раз уж я тута? — хмыкаю. — Мамка всегда учила: «Ульянка, хватай, всё что плохо лежит — значит, хозяину без надобности».

Начинаю кружить по спальне, как лиса по курятнику. На полочке — статуэтка, глаз радует, блестит, будто золотая.

— Ну как такую не умыкнуть? — шепчу, бережно заворачивая в лоскуток пиджака. — Пригодится, куда ж без неё.

Дальше — стол. А на нём ручка, да не абы какая, а с гравировкой, вся в завитушках.

— И эта красотка поедет со мной, — подмигиваю, пряча в карман пиджака. — вдруг завещание придётся писать, а нечем.

В углу притулилась копилка — ну чисто сова-сторожиха.