Дима только воздух ртом хватает, явно разрываясь между диким желанием придушить меня прямо здесь на кассе и тем фактом, что я его одновременно бешу до скрежета в зубах и... ну давайте будем честны, зажигаю в нём такие искры, что он сам от себя в шоке.

Ульяна. Выходим мы из этого бутика, топаю я рядом с Димычем по торговому центру, а у меня в желудке прямо революция начинается. Оглядываю его хищным взглядом и выдаю с самой сладкой улыбкой:

— Митя-я-я... а у тебя случайно в планах нет внезапного желания накормить голодную и несчастную женщину? А то я что-то жрать хочу сил моих нет!

Димыч аж спотыкается, бубнит недовольно, глядя на меня исподлобья, и злобно шипит:

— Денег нет, шальная ты моя! Всё, что было, ты только что спустила на своё «жизненно необходимое» платье! Топай давай до дома и поешь там макароны с солью!

Я тут же переключаюсь на режим драмы высшего уровня, строю самую убогую, жалостливую мордашку, глаза в кучу и начинаю драматично оседать на пол:

— Ой, Митя-я-я всё, силы меня покидают. Я сейчас упаду в самый настоящий голодный обморок прямо здесь, посреди эскалатора! И тебе, между прочим, придётся тащить меня на своих мускулистых ручках до самой машины! А я тяжелая к твоему сожалению.

Митя закатывает глаза так высоко, что, кажется, видит собственное затылок, и бубнит сквозь зубы:

— Я тебя сейчас сильно огорчу, актриса театр имени меня. Тебе самой придётся ползти до машины на четвереньках.

Ну всё, раз по-хорошему он не понимает, будет по плохому! Я резко останавливаюсь посередине широкого коридора торгового центра, расставляю ноги, задираю подбородок, вытягиваю вперёд руку с растопыренными пальцами и зычным, надрывным голосом затягиваю на весь этаж:

— У Курского вокзала, стою я молодой. . . подайте Христа ради червонец золотой!

Мимо проходящий народ тут же шарахается от нас как от чумных. Какой-то дедушка сердобольный в потёртой кепке останавливается, подозрительно косится на меня, шарит по карманам и уже тянется за сторублёвой купюрой, чтобы кинуть мне под ноги!

Димыч мгновенно багровеет, лицо его перекашивает от ужаса и ярости. Он подлетает ко мне, молниеносно перехватывает мою протянутую руку в железную хватку, дёргает на себя и волочит за собой со скоростью света, шипя на весь ТЦ:

— Ты совсем с дуба рухнула, психопатка?! Замолчи немедленно! Хватит меня позорить, на нас вон охранники уже косятся! Хочешь, чтобы нас в полицию забрали?!

Я хихикаю, семеня за ним слева и ничуть не раскаиваясь:

— Ой, да ладно тебе, народная артистка на гастролях! Ладно, хрен с тобой, давай компромисс. Хотя бы купи мне стаканчик сока или кофе, я пить хочу, как шахтёр после смены. Будь человеком, а не сухарем черствым!

Митя тяжело, обречённо вздыхает, понимая, что со мной спорить — это как пытаться переорать перфоратор у соседа в воскресенье утром.

— Ладно, пошли за твоим кофе, — бурчит он злобно. — Только ради бога, ради всех святых, сиди тихо и больше не устраивай свои грёбаные концерты по заявкам!

Останавливаемся мы возле уютной кофейницы, прислоняемся к высокому столику и ждём, пока бариста колдует над моим латте. Димыч стоит рядом, всё ещё хмурится, но вдруг резко напрягается, его плечи каменеют, а взгляд намертво прилипает к чему-то у меня за спиной.

Я удивленно поворачиваю голову, а он хватает меня за локоть и шипит шёпотом, но с такой паникой в голосе:

— Слышь... не оборачивайся!

— Да не очкуй ты! Больше никаких концертов, я поняла, веду себя тихо!

— Короче. . . поцелуй меня. Срочно! Прямо сейчас! —тараторит он, лихорадочно соображая.

Я от такого заявления аж кофе чуть не выплевываю на чужие ботинки. Вытаращиваю на него глаза и кручу пальцем у виска:

— Ты совсем кукухой поехал, Митяй? Агась, щас, разбежалась! Жди с моря погоды! Я два раза с одним и тем же психом за день не целуюсь, у меня лимит исчерпан!

Митя бледнеет ещё сильнее, лицо перекашивает от какого-то животного ужаса, и он цедит сквозь зубы, хватаясь за кошелёк:

— Да я тебе заплачу! Хочешь, все оставшиеся деньги отдам?! Только умоляю, поцелуй меня быстрей!

Я ехидно фыркаю, складывая руки на груди, и выдаю порцию чистого сарказма:

— Конечно ты заплачешь! Кто б сомневался. Стасик-то вон уже вчера плакал, теперь твоя очередь сопли на кулак наматывать! Не на ту напали, дорогой мой. . .

Но договорить я не успеваю. Дима, видимо решив, что проще заткнуть меня радикальным методом, чем выслушивать мои подколы, резко сокращает расстояние, хватает меня за талию и нагло, властно впивается в мои губы глубоким, горячим поцелуем.

Я от неожиданности сначала зависаю, пытаюсь слабо упереться ему в грудь кулачками, но уже через секунду все мои протесты улетучиваются. Мои руки сами собой обвивают его шею, и я отвечаю на поцелуй с не меньшей страстью, окончательно забывая, где мы вообще находимся.

И в этот самый момент прямо за нашими спинами раздаётся женский голос:

— Здравствуй, Дима. Какая неожиданная встреча.

Я резко отстраняюсь и оборачиваюсь. Перед нами стоит незнакомая — точнее, слишком хорошо известная Диме теперь, девица. Выглядит она, ну, скажем так, оригинально. На ней траурный чёрный пиджак и джинсы, а на голове красуется короткая стрижка пикси, больше похожая на последствия неудачного эксперимента. Видок такой, будто её только что выписали из научно-исследовательского института после эпидемии тифа. И при этом она лыбится в тридцать два зуба, глядя прямо на Димыча.

Дима от неожиданности чуть с лица спадает, но быстро берёт себя в руки и выдаёт максимально кислым голосом:

— О, Надя, здравствуй. Как поживаешь?

Надюша презрительно кривит губы и окидывает меня таким взглядом, будто я тут ей в кофе плюнула.

— Да отлично поживаю, Дим! — фыркает она. — Смотрю, ты тоже зря времени не теряешь, не жалуешься на жизнь. Правда, жизнь тебя кажись знатно потрепала после нашего развода.

Ну нет, дорогуша, молчать в тряпочку я точно не собираюсь! Я мгновенно вклиниваюсь в их милую беседу, расправляя плечи и награждая Надю самым фальшивым, но ослепительным оскалом:

— Ой, здравствуйте, Надюша! А насчёт того, кого тут жизнь потрепала — это ещё бабка надвое сказала! Вы на себя-то в зеркало вообще давно смотрели? Что у вас за художественный беспорядок на голове? Видок прям как после затяжного тифа или ядерного взрыва.

Я демонстративно, с вызовом наматываю свою длинную рыжую прядь волос на палец и ехидно улыбаюсь. Дима от такой наглости аж слюной поперхнулся, закашлялся и замахал руками:

— Кхм! Ульяна, погоди. Короче, знакомься, это Надя, моя бывшая жена. А это Ульяна, моя. . . — Димыч сглатывает и тормозит, явно не зная, кем теперь я ему прихожусь. А потом с трудом договаривает. — подруга.