Я поднимаю брови до самых волос и говорю с сарказмом:

— Бывшая жена?! Димыч, милый, прими мои самые искренние соболезнования! Я-то думала, у тебя вкус получше, а тут вон оно чё. . . памятник жертвам парикмахерского искусства.

Надя зеленеет от злости, сжимает сумочку так, что костяшки белеют, и смотрит на меня с такой запредельной брезгливостью, будто я таракан на её кухонном столе. Она презрительно отворачивается к Диме и цедит сквозь зубы:

— Мить, ты бы хоть подругу свою деревенскую научил, как в приличном обществе себя вообще вести положено. К вашему сведению, барышня, мы с Дмитрием развелись интеллигентно и на абсолютно дружеской ноте!

Дима нервно сглатывает, бросает на меня умоляющий взгляд и кивает Надиным словам:

— Да-да, Надь, всё верно. Мы цивилизованные люди, решили остаться друзьями.

У меня внутри аж всё закипает от ревности и бешенства! Корчит она тут из себя королеву.

— Ой, меня этот ваш цирк с высокими отношениями волнуют меньше всего! У меня, между прочим, в запасе тоже есть один отличный друг по имени Стасик. И почему-то мне кажется, что у него в бывших жёнах ходячие катастрофы без волос не числятся!

Надя окончательно теряет дар речи от такой наглости, ошарашенно смотрит на Диму, который уже готов провалиться сквозь плитку торгового центра. А Димыч услышав про Стасика злобно сжимает челюсть, Надя бросает напоследок:

— Ладненько, Дим, не буду мешать вашему безумию. Увидимся на твоём дне рождения. Надеюсь, приличных людей там всё-таки будет больше, чем неадекватных.

Она демонстративно, с показным вызовом чмокает Диму в щёку и гордо цокает каблуками и сваливает, оставляя нас в полном отупении. Я смотрю на Диму с кислым выражением лица и говорю:

— Всё, концерт окончен, антракт. Я чёта устала. Поехали в ресторан или куда там тебе ещё надо было, пока меня окончательно не укачало.

Разворачиваюсь на каблуках и уверенно шагаю к выходу из ТЦ, чувствуя, как Дима со стоном бьёт себя ладонью по лбу и плетётся следом.

Приехав домой нас с буквально с порога встречает ревнивая физиономия Стасика. Он стоит у арки в гостиную — в одной руке бокал с коньяком, в другой — эта его фирменная ухмылочка, от которой у меня внутри всё поджимается. Не то чтобы приятно, не то чтобы противно… скорее как от искрящего провода: тянет подойти и одновременно хочется держаться подальше.

Он делает медленный глоток, будто смакует не алкоголь, а саму ситуацию, и выдаёт с притворной заботой:

— А вот и наши голубки явились под вечер! Что-то вы долго были уединены. Небось, по всем бутиками бегали да кофе пили… или не только? — он глазами кивает на пакет с платьям в моей руке.

Я закатываю глаза так высоко, что почти вижу собственную макушку. Дима рядом со мной напрягается. Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но я успеваю первой — мне сейчас жизненно важно не дать ему оправдываться. Оправдания всегда звучат как признание вины, а я ни в чём не виновата.

— Стасик, мы по ТЦ ходили, я платье купила, потом кофе ждала, потом… в общем, ничего такого. Если тебе так хочется думать, что мы там тайный заговор плели — пожалуйста, фантазируй. У тебя это хорошо выходит.

Стасик медленно ставит бокал на столик, не сводя с меня взгляда. В нём столько ревности, что хоть в банку собирай и на зиму закатывай.

— Да я не про заговор, Уля. Я про то, что ты с ним весь день шастала.

Дима тут же вскидывается, голос у него жёсткий, колючий:

— Полегче. Никто её у тебя не забирает, она не твоя так-то. Мы просто по делам ходили.

— По делам? — Стасик усмехается, и в этой усмешке столько яда, что даже воздух будто горчит. — Да у вас на лбу написано, какие это «дела» были.

— Слушай, Стас, — Дима делает шаг вперёд, и его голос звучит низко и предупреждающе. — Ты бы полегче с инсинуациями. Мы с Ульяной по магазинам ходили. За платьем. Для дня рождения. Если тебе так сложно в это поверить — это уже твои тараканы.

Стасик медленно, с расстановкой, ставит бокал на столик. Этот звук — глухой, тяжёлый — отдаётся у меня в позвоночнике. Он скрещивает руки на груди и наклоняет голову, как хищник, который примеряется к прыжку.

— Тараканы? — переспрашивает он с усмешкой. — Ах, ну да, конечно, тараканы. А то, что ты на неё смотришь, как кот на сметану, — это тоже мои тараканы?

Дима сжимает челюсть так, что желваки ходят. Я вижу, как он сдерживается, как внутри него что-то кипит, но он держит себя в руках. Только голос становится ещё тише и от этого ещё страшнее:

— А ты на себя в зеркало давно смотрел? Ты на неё смотришь, как голодный на витрину мясного магазина. Так что давай без двойных стандартов.

Стасик делает шаг к нему. Дима не отступает. Они стоят друг напротив друга, как два петуха перед боем, и я чувствую, как у меня внутри всё закипает. Не от страха. От злости. От усталости. От того, что я снова оказываюсь в центре этой дурацкой мужской войны, где никто не хочет уступать.

Я втискиваюсь между ними, как перемирие между двумя фронтами, и чувствую, как воздух вокруг наэлектризовывается. Стасик смотрит на Диму так, будто тот только что украл у него что-то бесценное. А Дима смотрит на Стасика так, будто тот — назойливая муха, которую пора прихлопнуть.

— Так, всё! — Я вскидываю руки, разводя их в стороны, как регулировщик на перекрёстке. — Хватит! Вы как два петуха перед курицей. Крылья распушили, гребешки надули. Может, вам ещё подраться прямо здесь, на коврике? Я пока попкорн сбегаю возьму.

Они оба замолкают и смотрят на меня. Стасик — с вызовом, Дима — с виноватым прищуром. И от этого взгляда у меня внутри что-то переворачивается. Потому что я понимаю: они оба стали мне небезразличны. И это бесит меня больше всего.

Я перевожу взгляд со Стаса на Диму. С Димы на Стаса в голове начинает крутиться мысль:

«Почему всё так сложно?»

И чувствую, как внутри уже закипает злость на саму себя. За то, что сердце дёргается при виде одного. За то, что дыхание перехватывает при виде другого. За то, что я кажется не могу разобраться в собственных чувствах, а они тут меряются амбициями.

— Знаете что? — Голос у меня звенит, как натянутая струна. — Вы тут можете продолжать грызть друг друга сколько угодно. У меня от этой вашей дуэли мигрень начинается. Я ухожу спать. И если кто-то из вас посмеет за мной сунуться — я вам лично что-нибудь сломаю. Что-нибудь важное, усекли?

Оба замирают, глядя на меня. Они оба открывает рот, но я не даю ему вставить.

— Всё, — говорю я твёрже, чем чувствую. — Достаточно. Вы оба… — я делаю паузу, подбирая слово, — невыносимы. Я вам не чемодан без ручки, который можно делить!

Разворачиваюсь и почти бегу к лестнице, слыша за спиной два голоса — один рваный, второй хриплый: