— Да понял я, понял, — рычу, потирая пах и кривясь от очередного прострела боли. — Если после её удара у меня теперь по мужской части всё отсохнет —  я её реально трахну, а потом закопаю и памятник сверху поставлю, чтобы все помнили: не лезь к рыжим, если нервы дороги.

Димыч вытирает слёзы от смеха, качает головой:

— Ладно, ладно, остынь. Сейчас посидишь, выдохнешь. А завтра продолжим разбор полётов, может за ночь она одумается и вернёт яйца. Только больше без самодеятельности, договорились?

Я только фыркаю в ответ, делаю ещё один большой глоток и бурчу себе под нос:

— Договорились. Но если она завтра опять начнёт свои фокусы показывать... — немного остыв, усмехаюсь и кидаю небрежно: —  Но она ничё такая, аппетитная. Буфера что надо, задница сочная. Не то что эти гламурные вешалки, у которых рёбра через кожу просвечивают. Только с характером — будто её не в семье растили, а в спецназе дрессировали.

Димыч приподнимает бровь, чуть наклоняет голову, будто взвешивает мои слова, и выдаёт:

— Тоже её заценил?

Я кошусь на него, прищуриваюсь. Опять эта его манера — ни слова лишнего, а ты уже чувствуешь, что тут подвох.

— Опять двадцать пять, — фыркаю я, постукивая стаканом по подлокотнику дивана. — только не говори, что ты тоже на неё клюнул.

Димыч ничего не отвечает. Просто смотрит, чуть улыбается уголком рта — и эта его тишина говорит больше любых слов.

А я снова делаю глоток, откидываюсь на спинку дивана и думаю:

«Что-то мне подсказывает, братец, что нам с тобой не только яйца делить придётся, но и этого рыжика. И вот это уже реально проблема. Будто впереди ещё не один такой цирк будет».

Ульяна. После небольшой стычки со Стасиком у меня внутри будто батарейку на максимум выкрутили — адреналин так и бурлит, аж пальцы покалывает. Я влетаю в гостевую комнату и с разбегу плюхаюсь на кровать — буквально мордой в подушку.

— Фух… Ну и драма вышла, а? — переворачиваюсь на спину и выдыхаю, будто только что марафон пробежала. Потом машинально начинаю накручивать прядь волос на палец и вздыхаю: — Эх, надо было всё-таки в театральный идти. Там хоть за такие эмоции платят, а тут сама себе актриса. И режиссёр. И даже критик.

Левая рука сама собой тянется к губам, и я вдруг снова чувствую этот поцелуй — как Стасик так уверенно, будто по сценарию, впился в мои губы. Сердце тут же пускается в галоп, а на лице сама собой расплывается улыбка до ушей.

«А целуется-то он… ух, не слабо, — мысленно цокаю языком и тут же перед глазами всплывает лицо Димыча. А следом — картина: Димыч готов был Стасика прибить за «изнасилование», которого даже не было. От этой мысли я тихо хихикаю, чуть не захлёбываясь от абсурдности ситуации: — Ну прямо мексиканский сериал какой-то вышел на минималке. То любовь, то драка, то трагедия века…»

Потом в голове мелькает, как Димыч смотрел на меня здесь, в этой комнате, — будто я не Ульяна, а какой-то редкий экспонат, который он боится пропустить.

«Глазища свои не отрывал от моей груди… Ну да, что один, что второй, прямо таки спелые персики, так бы и съела. . .»

Я резко зажмуриваюсь, будто пытаюсь вытрясти эти мысли из головы, и хлопаю себя по щекам — не сильно, но выразительно, как в тех смешных роликах, где люди пытаются проснуться.

— Эй, Ульяна, стоп! Чё за мысли дурные? — говорю себе строго, будто отчитываю непослушного щенка. — Никаких персиков! Никаких сладких фантазий! У нас план, помнишь? Свалить из этого дома, продать эти несчастные яички — и мчаться без оглядки в красивую жизнь. Туда, где пальмы, песок и океан, без всяких Стасиков и Митяев.

Трясу головой, словно сбрасываю с себя липкий слой эмоций, и сажусь на кровати, твёрдо глядя перед собой.

— Так. Вдох. Выдох. План. Яички. Свобода. Всё просто. Ну, почти.

Мне так хорошо. Я лежу на тёплом песке, солнышко ласково припекает мою попу, волны шумят где-то рядом, а ветерок нежно играет с волосами. Прям идиллия! Чувствую, как сильные темнокожие руки разминают мою спину, и я почти мурлычу от удовольствия.

— Проснись и пой! — вдруг раздаётся отвратительный голос прямо над ухом.

— Уйди, раб, — бормочу я, не открывая глаз и отмахиваясь. — Не видишь, я ещё не до конца загорела. Работай давай, массаж ещё не закончен.

Я снова проваливаюсь в сладкую дрёму. И тут этот же голос, но уже с металлическими нотками будто кто-то стучит ложкой по кастрюле:

— Подъём, рыжая! — рявкает он прямо над ухом, и в ту же секунду на меня обрушивается ледяной водопад. — Я сказал, вставай!

От такого контраста, подскакиваю как ужаленная, бешено трясу головой, разбрызгивая воду, и наконец открываю глаза. Стоит. Обозревает творение рук своих с абсолютно довольной рожей Митяй с пустым стаканом в руке.

— Ты совсем охреневший?! — ору я, яростно вытирая лицо. — Ты что, облил меня водой?!

— А ты думала, я тебя буду уговаривать? — Митяй ухмыляется так, что хочется запустить в него этим стаканом. — Ты дрыхла тут как сурок, я тебя уже три раза звал. Даже рабом меня назвала — я уж подумал, что ты всерьёз предлагаешь вакансию.

— Ах ты ж крыса ты тыловая! Так ты что, подслушивал мой сон? — я вскакиваю и смотрю на него злыми глазами. — Я вообще-то загорала! У меня там между прочим  был сексапильный массажист! А теперь из-за тебя идиота кусок, я мокрая, злая и без массажа!

Митяй только опять ухмыльнулся в ответ:

— Не благодари. Спасаю твою бледную рыжую тушку от солнечного удара. Вставай давай, солнце вон уже в зените, бездельница! У тебя дел куча!

Я злобно шиплю, будто разъярённая кошка, и плюхаюсь обратно на кровать, натягивая одеяло по самую макушку.

— Дела у прокурора, а я ещё посплю! — бурчу из-под одеяла. — И вообще, весь кайф мне испортил своим присутствием.

Димыч тоже не отстаёт, злобно фыркает, не собираясь церемониться. Одним резким движением он срывает с меня одеяло и хватает за ноги, с треском и грохотом стаскивая с кровати.

— Раз ты не можешь вспомнить, где наши яйца, тогда будешь по дому работать! — гарчит он мне в лицо. — Говорят, труд из обезьяны человека сделал, может, и тебе поможет, глядишь — память вернётся, эволюция недоразвитая!

От такой наглости у меня буквально «переклинивает» все предохранители. Где это видано, чтобы Ульяна горбатилась по дому, как служанка?! Я начинаю бешено брыкаться, махать руками и орать во всю глотку:

— Я к тебе, между прочим, в золушки не нанималась! И никаких контрактов на генеральную уборку твоей убогой хибары не подписывала, рабовладелец недобитый!

В порыве ярости я со всей дури упираюсь пяткой ему в грудь и отталкиваю. Митяй теряет равновесие и машинально валится назад, прямо на кровать. Я тут же пытаюсь вскочить и дать драпу, но он молниеносно реагирует — перехватывает меня за лодыжку, резко тянет на себя и наваливается сверху всем весом, намертво прижимая меня руками к матрасу.

В комнате виснет минутая тишины. Мы тяжело дышим, глядя друг другу в глаза с такой концентрацией взаимной ненависти и искр, что воздух вокруг буквально искрит. Митяй опускает взгляд на мои губы, я — на его, и в этой паузе накал страстей достигает абсолютного пика.

Приподняв голову, я злобно ухмыляюсь прямо ему в лицо и выдыхаю:

— Ладно... Моя уборка будет стоить денег. Триста штук за квадратный метр. И это, заметь, в евро.

Митяй закатывает глаза, будто видит самое нелепое зрелище в своей жизни, и вздыхает так тяжело, словно на его плечи только что свалился весь мир.

— Совсем кукухой поехала?! — рявкает он. — Сбрось расценки, больная! Ты где вообще такие безумные цены увидела?!

Я с победной ухмылкой толкаю его в грудь, сбрасывая с себя, и сажусь, поправляя волосы так, будто только что выиграла чемпионат по выживанию в экстремальных условиях. Ну, а что вы хотите? Надо везде искать выгоду!

— В едином окне в МФЦ, милый! — парирую я. —  Плати или любуйся срачем, который я устрою! У меня фантазия богатая, ты даже не представляешь на сколько.