******
Официант трясёт Стаса за плечо. Настойчиво, как будто пытается разбудить медведя в берлоге.
— Эй, мистер! Просыпайтесь! Бар скоро закроется через час, а вы тут дрыхнете уже полчаса. Ещё и храпите так, что посуда звенит.
Стас подскакивает, едва не опрокинув стол. Глаза бешеные, волосы дыбом, рубашка смята. Он озирается по сторонам, не понимая, где находится. Вокруг — рядом недовольный официант, неоновая вывеска за окном, пустые кружки, запах пива и мокрых курток. Где-то играет приглушённый джаз. За окном — канал, огни, дождь.
— Где я? Что? — бормочет он, хватаясь за голову. — Уля? Димыч?
Дима всё ещё лежит щекой на столе, но тоже начинает шевелиться. Медленно, как будто поднимает голову из бетона. Трёт виски, морщится, открывает один глаз, потом второй.
— А моя башка? — говорит он хрипло. — По ней что, кувалдой били? Или это пиво было с гвоздями?
Стас смотрит на пустой стул, где ещё недавно сидела Ульяна. Потом на стол. Потом на свои руки. Потом снова на стул. Лицо у него вытягивается.
— Диман, — говорит он тихо, почти шёпотом. — А где рыжик? И где бабки?
Дима смотрит на него. Потом на пустой стул. Потом на стол. Потом на бармена, который стоит рядом с видом человека, которому очень хочется выставить их на улицу. И вдруг Дима начинает ржать. Громко, на весь бар, запрокинув голову. Пара туристов за соседним столиком оборачивается. Бармен поднимает бровь.
Стас психует. Лицо краснеет, кулаки сжимаются.
— Чё ты ржёшь?! — шипит он. — Тут деньги пропали и рыжик, а ты ржёшь, как ненормальный!
Димыч вытирает слёзы, пытается остановиться, но не может. Его трясёт.
— У меня бля дежавю, — выдавливает он сквозь смех. — Я это уже видел. Только тогда мы были дома у меня. И она нас тоже… ну, ты помнишь.
Стас замирает. Потом видит на столе сложенный листок, придавленный пустым стаканом. Он хватает его, разворачивает, читает вслух, сначала зло, потом всё более обречённо:
«Мои любимые Стас и Дима. Простите меня. Я не могу выбрать кого-то из вас. И не хочу, чтобы вы страдали из-за меня. Я вас обоих люблю, но так будет лучше. Не ищите меня. Ваша неадекватная Уля».
Повисает пауза. Официант нетерпеливо переминается с ноги на ногу, а потом уходит. Дождь стучит по стеклу. Где-то за стеной смеются люди. Сначала Стас хмыкает, потом фыркает. Потом они с Димой смотрят друг на друга — и их прорывает. Они хохочут, как два идиота, на весь бар, сгибаясь пополам, хлопая друг друга по плечам.
— Эта рыжая опять нас обокрала! — говорит Стас сквозь слёзы. — Второй раз! Как лохов каких-то! Снотворное в пиво! Классика, бля!
— Ага, — давится смехом Дима. — Первый раз она просто с яйцами свалила. А сейчас ещё и записку оставила. Прогресс!
— Я ей доверял! — стонет Стас. — Я хотел с ней жить! По расписанию! Понедельник, среда, пятница — я! Вторник, четверг, суббота — ты! А она нас обоих в один день вырубила! Воскресенье сделала выходным для себя!
— Идеальный график, — кивает Дима. — Только без нас.
Стас вытирает лицо ладонью, откидывается на спинку стула. Смех постепенно стихает, уступая место какой-то странной пустоте.
— Ну и что теперь? — спрашивает он уже серьёзно. — Искать её?
Дима качает головой. Берёт свою кружку, смотрит в неё, как в хрустальный шар, который может дать ответ.
— А смысл? Она уже небось в Брюсселе или на поезде в Германии или ещё где нибудь. У неё деньги, у нас — головная боль и вот эта записка. И знаешь что? Я даже не злюсь. Почти.
— Я тоже, — признаётся Стас. — Странно. Должен бы, а не могу.
— Потому что она нас всё-таки любит, — говорит Дима. — Просто по-своему. Как умеет. С побегом и снотворным.
Они молчат. Потом Стас поднимает руку и машет бармену.
— Ещё два пива! — говорит он. — Или что-нибудь покрепче. За здоровье рыжика!
— За её здоровье, — поддерживает Дима. — Чтоб у неё совесть проснулась.
— У неё? Совесть? — Стас фыркает. — Ты её с кем-то путаешь.
— Да, знаю, — улыбается Дима. — Но помечтать-то можно.
Бармен приносит пиво. Они чокаются. За окном Амстердам живёт своей ночной жизнью — каналы, огни, дождь, чужие люди. А два брата сидят в баре, смеются над собственной глупостью и пьют за девушку, которая только что их кинула. Второй раз. И, чёрт возьми, они всё ещё её любят.
Глава 29
Ульяна. Солнце обжигает кожу, а морской бриз, кажется, только усиливает мою раздражительность. Лежу на шезлонге, очки надвинуты на глаза, в руке – полупустой коктейль с зонтиком, символ моих «солнечных ванн». Вокруг — пальмы, белый песок, бирюзовая гладь океана. Филиппины, рай на земле. Но даже рай может стать адом, если тебя находят два самых назойливых человека в твоей жизни. Рядом с моим потенциальным «женихом» – вальяжным слегка старым и толстым мужчиной в белом льняном костюме, который уже битый час что-то печатает в телефоне – крутится какая-то вертлявая девка.
«Вот же привязалась к нему как банный вшивый лист, — думаю я, провожая её взглядом. — Свали от него, коза драная! Пока я тебе лоб не расчесала».
Мой объект, кажется, не замечает её, но я-то знаю, как быстро меняются настроения у таких вот «холостяков-миллионеров».
Делаю большой глоток коктейля. Приятная прохлада. Надо сосредоточиться. Но тут над моим лежаком сгущается тень. Кто-то стоит, загораживая солнце.
— Мистер, я не знакомлюсь, — бросаю я, не поворачивая головы. — Так что уйдите и не мешайте принимать мне солнечные ванны.
Тишина. Затем знакомый, до дрожи знакомый голос:
— Ну конечно, где ещё можно было её найти, как не на острове.
Меня чуть не рвёт. Коктейль с ромом и мятой подступает к горлу. Я задыхаюсь, кашляю, слёзы предательски текут из глаз. Оборачиваюсь, протирая лицо салфеткой. Они. Дима. С такой довольной, словно он только что выиграл всемирную лотерею, ухмылкой. И Стас. Чуть загорелее, чуть более обмякший, но с таким же хищным блеском в глазах.
— Ну приветик, рыжик, — тут же подхватывает Стас, подсаживаясь на мой лежак так близко, что я чувствую запах его дорогого парфюма. — Где наши деньги? Думала, опоила нас снотворным и Васька не чешись?
Я делаю глубокий вдох, пытаясь собраться.
— Принесла нелёгкая, — выдавливаю я, стараясь придать голосу лёгкую иронию, хотя внутри всё клокочет. — Может, у меня солнечный удар? Надо закрыть глаза.
Я захлопываю веки, изображая внезапную слабость, и нарочито медленно начинаю считать:
