На кухне я начинаю рыться в ящиках. Гремит посуда, летят какие-то пакеты. Неужели у них нет ни спичек, ни зажигалки? Ага, вот она! Красная, расцарапанная, валяется возле пепельницы. Я хватаю её и прижимаю к груди, улыбаясь, как маньячка из фильмов ужасов.
— Всё, ребята, — шепчу я. — Сейчас будет фейерверк от Ульяны. Такого вы ещё не видели.
И тут слух ловит странные звуки. Вздохи. Кто-то стонет, как будто испытывает неземное блаженство. Я замираю, вытягиваю шею. Звук идёт из кабинета. Логово Димыча. Секунду я стою неподвижно, а потом на цыпочках подкрадываюсь. И слышу:
— Димочка, мне так тебя не хватало. Я так соскучилась по тебе и твоим ласкам…
У меня внутри всё переворачивается на стопятьсот раз. Так это Надя! Бывшая! Та самая стерва в прозрачной сеточке! Я толкаю дверь — она открывается с таким грохотом, что в косяке остаётся дырка. И вот она, картина маслом: Димыч развалился на диване, как султан, а на нём сверху сидит Надя. Лифчик расстёгнут, грудь на плечах. Увидев меня Димыч замирает с открытым ртом, его руки замерли где-то на её талии.
Надя поворачивает голову и окидывает меня с головы до ног презрительным взглядом:
— Стучаться надо, деревенщина. Или ты тут шнурки грызть пришла от злости?
Я чувствую, как мои глаза начинают пылать, но голос предательски спокоен:
— Деревенщина? Это говорит мне та, кто ловит блох на мужском диване, как будто тут общественный туалет. — Я смотрю на Димыча, который смотрит на меня, как нашкодивший пёс. — Ты, я смотрю, её на праздник созвал, для этого. Ну поздравляю, трать силы на эту… тьфу, на своё здоровье, только потом не плачь, если прыщами покроешься и чуму подцепишь.
Димыч скидывает с себя Наденьку. Она летит на пол с воплем. А он начинает тараторить, но руки у него трясутся:
— Ульяна, это не то, что ты подумала! Она зашла поздравить, мы просто разговаривали, а потом она сама…
— Сама тебя раздела? — я смеюсь истерично. — Да иди ты знаешь куда? Мне вообще плевать, с кем ты тут куролесишь! Я не буду вам мешать, предатель.
Димыч пытается вскочить, в его штанах что-то заедает — они сползают вниз. Он хватается за них, но бежит ко мне, спотыкаясь о собственную ногу и падает на пол.
Забавно, но мне не смешно. Надя, сидя на полу, ржёт:
— Димуль, да на фиг она тебе нужна? Она же бешенная тощая курица! Иди сюда, я тебя «долечу».
Я вылетаю из дома. Слёзы уже текут по щекам, и смахиваю их злостно, чем только размазываю. На диване Стас, на нём блондинка с костылём — ну нельзя же просто так, надо всех показать. Он оглядывается и ухмыляется:
— Рыжуля, ты чего? Куда ломанулась? Я вообще-то тут!
Я поворачиваюсь к нему, слёзы градом, и ору так, что блондинка вздрагивает:
— Да и ты иди в задницу к лешему! Вам с братом там самое место! Предатели! Ненавижу вас обоих!
Стас отстраняется от блондинки, вскакивает от недоумения и догоняет меня, хватая за запястье. У него глаза квадратные:
— Да стой ты! Ты чего ревёшь? Что за цирк? Тебя урод-именинник обидел? — Он имеет в виду Димыча, но я уже не разбираюсь.
Я вырываюсь и со всего маху бью его по щеке. Звук пощёчины рассекает ночную тишину, даже птицы затихают.
— Да какая тебе разница?! — кричу я, чувствуя, как внутри всё дрожит от ревности и обиды. — Иди вон с костылём обжимайся, а там уже в очереди Наденька! У вас это семейное!
Я бегу дальше, но слышу за спиной грохот — из дома вылетает Димыч. Он матерится, пытается застегнуть молнию на бегу, но она видимо заела. А сам орёт на всю улицу:
— Ульяна, да стой! Я всё объясню! Это не то, что ты подумала!
Я выбегаю за территорию дома, но Стас догоняет меня и хватает за плечи. Он тяжело дышит, но улыбается — только сейчас я вижу, что он нервно сглатывает. Димыч бежит к нам, его рубашка распахнута, на щеке след от помады, и вид у него такой жалкий, что я почти верю, что это случайность. Но нет. Предатели.
— Да что случилось?! — Стас трясёт меня. — Что он тебе сделал?
Я толкаю его в грудь, отступая от него и как можно дальше. В руках рюкзак, а сердце колотится где-то в горле.
— Вы случились со своими яйцами! — кричу я. — Вот вам, получайте!
Открываю рюкзак, выхватываю одно яйцо Фаберже — оно блестит в свете фонарей, прямо как моя слеза. И швыряю его в Стаса. Он едва успевает поймать, чуть не открывая рот от изумления.
— Ненавижу! — выкрикиваю я. — Подавитесь своими яйцами!
Второе яйцо летит в Димыча. Он ловит его рефлекторно, как вратарь. И смотрит на меня так, будто у меня выросли рога.
— Вот ваши яйца! — рычу я. — И оставьте меня в покое! По пытаетесь подойти — шеи сверну, так и знайте!
Димыч смотрит на яйцо, потом на меня, и его лицо проясняется:
— Так они всё время были у тебя?! Ты же говорила, что не помнишь, где их закопала! Скрещиваю руки на груди, пытаясь успокоить дрожь. Слёзы всё ещё катятся, но голос уже не дрожит так сильно:
— Я что, по-вашему, дура неотёсанная, как ваши бабы проститутные? Не идиотка, чтобы их в лесу закапывать! Знала я, где они! Знала. Думала, что сегодня, самое время свалить с ними. Теперь, без них обойдусь, да и без вас тоже! Ариведерчи, предатели!
Спустя час забегаю в квартиру тёти, как таран. Хорошо, что она не на цепочку закрыла. Дверь чуть не слетает с петель, а у самой — волосы во все стороны, слёзы размазаны по щекам, платье блестит, но уже где-то запачкано. Тётя появляется в коридоре в халате, с бигудями на голове, в руках у неё половник — да, наверное, на кухне что-то жрала на ночь глядя. Смотрит она на меня так, как будто я инопланетянка с горящей попой.
— Улька, чего случилось? — она даже половник уронила на пол. — Кто тебя так напугал? Кому в морду дать? Я мигом!
Я открываю рот, но вместо слов выходит только истеричный всхлип. Я плюхаюсь на диван, зарываюсь лицом в подушку и начинаю реветь так, что занавески колышутся.
— Яйца… меня яйца обидели! — вою я в подушку. — Надо было их сразу придушить! Продать на местном рынке! Я бы их морды тогда не видела!
Тётя, перекрестившись на икону в углу, садится рядом и смотрит на меня, как на умалишённую:
— Господи, спаси. Втюрилась, девка, в обоих сразу? Тьфу! Я же тебе говорила: верни их, пока не поздно. Нет же, у неё план был. Вот теперь и реви, как бегемотиха в болоте.
Я реву ещё громче. Тётя встаёт, идёт на кухню и возвращается со стаканом валерьянки. Суёт мне в руку.
— Пей, — командует она. — Рыдания твои слушать не могу. Пей давай.
Делаю глоток, давясь слезами, а тётя продолжает:
— Да не реви ты из-за херни! Херня из-за тебя вон не ревёт, а только не бось радуются! Ой, горе в луковое. Мало тебя в детстве пиздили, вот результат. Сидела бы дома, не влезала бы в чужие дела.
— Тётя, ну почему мне не везёт в любви? — я всхлипываю, вытирая нос ладонью. — Я же хорошая! Я готовлю, убираюсь, платье вот выклянчила! А они… они как будто меня не видят! Проституток вон лабзают!!
Тётя машет рукой, как будто отгоняет муху.
— Да видели они тебя! Видели! Они мужики, им всё равно на чём ездить. Им не девушка нужна, им подавай то, что в руки лезет. А ты у нас с характером, так они и испугались.
Я вытираю слёзы, смотрю на себя в зеркало — нос красный, глаза опухшие. Позорище. И вдруг меня начинает бесить собственная истерика. Я расправляю плечи, выдыхаю и говорю твёрдо:
— Всё. Чтобы я ещё раз из-за мужиков плакала? Да пошли они в баню. Оба. Голые, с яйцами своими Фаберже под мышкой! Ни один мужик не стоит моих слёз.
Тётя хмыкает и одобрительно кивает:
— Вот и правильно! Так им и надо! Пусть теперь мучаются. А ты, Улька, не переживай. Ты у меня — с характером, с изюминкой. Твой ещё не родился! А эти два… ну их в баню, как ты говоришь.
Я не выдерживаю и смеюсь сквозь слёзы. Тётя, видя, что мне полегчало, довольная, уходит на кухню, бормоча:
— Яйца, говорит, обидели? Прям как в анекдоте. Вот вырастила на свою голову…
А я сижу на диване, смотрю на подушку, которая уже мокрая от слёз, и понимаю: тётя права. Пошли они в баню. Оба. И яйца вместе с ними. Пусть там и находят себе новое приключение. А я — найду себе мужика, который будет меня ценить.
