— Нет, не уходите! Тут может быть опасно! Я сейчас кого-нибудь позову, мы во всём разберёмся.

Я уже иду по залу, стараясь не ничего не задевать. В голове у меня смех и паника одновременно.

«Спасибо, Стасик, спасибо, Димыч. Вырубили свет во всём Лувре — надеюсь, вас не поймали».

Директор в темноте продолжает кричать что-то по-французски, но я уже не слушаю. Я иду к служебному выходу, который запомнила. В темноте я натыкаюсь на какую-то статую, чуть не падаю, но удерживаюсь. Где-то далеко слышу какую-то сирену, хорошо если это просто скорая помощь и кому-то поплохело. Пора валить.

Я выскальзываю в коридор, потом на лестницу. Сердце колотится туц-туц-туц. В сумке яйца, которые стоят миллионы. А в ушах всё ещё звучит голос директора:

«Я так вами восхищаюсь…»

«Взаимно, мисье, — думаю я. — Взаимно. Особенно твоей коллекцией яиц».

Я вылетаю из служебного входа, как пробка из бутылки. За спиной гулко хлопает тяжёлая дверь, и я оказываюсь в ночном Париже. Воздух холодный, влажный, пахнет рекой и мокрым асфальтом. Где-то вдалеке воет сирена, но, кажется, не сюда. Пока не сюда.

Прижимаюсь спиной к стене и оглядываюсь. Тёмный переулок, редкие фонари, ни души. В окнах соседних зданий мелькают тени, и я на секунду представляю, как там, даже не подозревают, что мимо их дома крадётся девушка с яйцом Фаберже под мышкой.

Я сжимаю сумку крепче. Внутри — та самая «Курочка Ряба», которая стоит больше, чем весь этот квартал. Сердце колотится где-то в горле. Я иду вдоль стены, стараясь ступать бесшумно, как партизан. Получается плохо: мои каблуки цокают по камню так, что кажется, будто я отбиваю чечётку.

«Ну и где эти двое лилипутов? — думаю я, вглядываясь в темноту. — Где Стас с его вечным «я всё контролирую»? Где Димыч с его трагическим взглядом? Их загребли в ментовку, или как? Может, они уже дают показания в участке, а я тут одна, как дура, с яйцами наперевес».

Я перебегаю от одной стены к другой, прячась за припаркованными машинами. В голове проносится мысль:

«А может, ну их? Я всё равно хочу свалить с яйцами без них. Сяду на первый поезд до Амстердама, найду покупателя, буду жить на Канарах, пить коктейли из трубочки. А эти два мухомора пусть сами разбираются».

Но тут же представляю лицо Димыча. Он бы меня из-под земли достал. И не потому, что яйца, а потому что… потому что он ревнивый, как чёрт. И Стас бы тоже не отстал. Эти двое скорее сгноят меня в психушке, чем отпустят в свободное плавание.

Я останавливаюсь на секунду, чтобы перевести дух. Прислоняюсь к стене. Городской шум, запах мокрого камня, лёгкая прохлада. И тишина. Слишком тишина.

Вдруг сзади — шаги. Быстрые, лёгкие. Я не успеваю обернуться, как чья-то рука хватает меня за локоть и резко разворачивает. Вторая ладонь накрывает мой рот, не давая закричать.

Я брыкаюсь, инстинктивно. Нога врезается во что-то твёрдое, рука бьёт наотмашь. Раздаётся глухой стон, и хватка на секунду слабеет.

— Ты с ума сошла? — шипит знакомый голос. — Это я, а не твой французский бульдог!

Я замираю. Узнаю голос Димыча. Он отпускает меня, трёт нос, из которого, кажется, вот-вот пойдёт кровь.

Я выдыхаю, сердце всё ещё колотится.

— Тьфу на тебя, мухомор! — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал сердито, хотя коленки дрожат. — Я чуть в обморок не упала! Думала, это французский бульдог за мной побежал. У него, знаешь, хватка как у медведя.

Димыч злобно смотрит на меня, но в глазах — не только злость. Там что-то ещё. Ревность. Он вытирает нос тыльной стороной ладони.

— Бульдог, — повторяет он с отвращением. — Ты хоть понимаешь, что мы из-за тебя чуть не попались? Стас свет вырубил, а ты там с этим лягушатником ворковала. Я думал, ты вообще про яйца забыла.

— Я всё сделала, — огрызаюсь я.

— В этом никто и не сомневался, — бурчит он, но уже мягче.

Я оглядываюсь по сторонам.

— А где Стасик? — спрашиваю я. — Его тоже менты загребли?

Димыч кивает в сторону перекрёстка.

— В машине, вон за тем углом. Идём отсюда, пока нас не поймали и не посадили на кол. У них тут, знаешь, средние века ещё в моде.

Он хватает меня за руку и тянет за собой. Я едва успеваю перебирать ногами. Сумка с яйцами бьётся о бедро.

— Яйца у тебя? — переспрашивает он на ходу, не оборачиваясь.

Я ехидно улыбаюсь, хотя он этого не видит.

— Ты во мне сомневался? Естественно у меня. Я что, зря, по-твоему, терпела этого французского козла?

Димыч фыркает, но я чувствую, как его пальцы сжимают мою руку чуть крепче. Может, от злости, а может, от чего-то другого.

Мы сворачиваем за угол. В темноте блестит знакомая арендованная машина. За рулём — силуэт Стаса. Он опускает стекло и выглядывает.

— Ну наконец-то! — рявкает он. — Я уже думал, вы там решили остаться и устроить экскурсию с оргией.

— Заткнись, — огрызается Димыч, открывая дверь.

Я плюхаюсь на заднее сиденье, прижимая сумку к груди. В зеркале заднего вида ловлю взгляд Стаса. Он смотрит на меня, потом на Димыча, который трёт раскрасневшийся нос.

— Что у вас там случилось? — спрашивает Стас.

— Ничего, — говорю я смеясь. — Просто я чуть не отправила Димыча в нокаут. Приняла его за француза.

Стас усмехается.

— Ну, ты и воин, Рыжик.

Машина срывается с места и мы мчим прямо в аэропорт. Я закрываю глаза и чувствую, как адреналин понемногу отпускает. В сумке лежат яйца Фаберже. Впереди — богатство. А рядом — два мужика, которые, кажется, никогда не дадут мне скучать.

«Ну и ладно, — думаю я. — Зато с ними не соскучишься. Главное — не прибить их до того, как мы продадим эту чёртову курочку».

***

Мы несёмся по ночному Парижу. Уличные фонари мелькают за окнами, как золотые вспышки. Я сижу на заднем сиденье, прижимаю к груди сумку с яйцом Фаберже, будто это мой единственный ребёнок. Впереди — Стас за рулём, рядом с ним Димыч. Оба напряжены. Я тоже. В воздухе висит запах бензина, адреналина и чьего-то пота. Вроде от меня не воняет?

Димыч поворачивается ко мне, кривит лицо в ехидной улыбке:

— Сейчас берём первый билет до Дубая и мчим к шейху с этими яйцами. Нас ждёт большой куш, товарищи бандиты и бандитка.

Я смотрю на него как на идиота.

— Какой, к чёрту, Дубай? — говорю я. — Мы в Амстердам. И не полетим, а поедем.