Скольжу взглядом по толпе, по колоннам, по переходам. И вдруг замечаю их. Через два зала, под огромным стеклянным куполом, в отдельной витрине с мягкой подсветкой. Они стоят там — на специальных подставках, блестящие, золотые, с эмалью и драгоценными камнями. Как будто ждут меня.

Я мысленно улыбаюсь и чуть не пускаю слюну прямо на паркет Лувра.

«Вот они, мои родненькие пусички, — говорю я себе под нос, облизывая губы. — Красавцы мои и главное настоящие. Скоро вы будете моими, мои прелести».

Я уже представляю, как они окажутся в моих руках, как я их аккуратно перекладываю в портфель, как я сваливаю из Парижа с миллионами. Сладкая, тягучая картина в моей голове.

Но тут мой взгляд переключается. В другом конце зала, возле той самой витрины с яйцами, стоит он. Директор Лувра. Я узнала его по фотографиям из интернета — сухопарый мужчина лет шестидесяти, седые волосы, очки в золотой оправе, строгий костюм. Его окружает стайка каких-то важных людей — мужчины в галстуках, женщины в дорогих платьях. Он что-то говорит, жестикулирует, улыбается. А потом вдруг поворачивает голову и смотрит прямо на меня.

Наши глаза встречаются через весь зал. Я вижу, как он замолкает. Как его взгляд скользит по моему лицу, по шее, по декольте. Он смотрит на меня не как на посетительницу музея. Он смотрит на меня как мужчина.

Я не отвожу взгляда. Наоборот, медленно, соблазнительно накручиваю прядь волос на палец. Уголки моих губ приподнимаются в лёгкой, многообещающей улыбке. Его брови слегка ползут вверх. Он определённо заинтересован.

Я мысленно хмыкаю сама себе.

«Мужики, — думаю я с сарказмом. — Одним словом, мужики. Стоит только надеть юбку покороче и вырез поглубже — и всё, дело сделано. Хоть директор Лувра, хоть президент Франции, хоть Папа Римский. Все одинаковые. Всё у них работает по одной схеме в штанах».

Я отворачиваюсь от него, делая вид, что снова увлечена картиной. Пусть думает, что я его не заметила. Пусть сам подойдёт. Пусть заинтересуется. Мужчины любят охотиться. А я сегодня — дичь, которая сама хочет, чтобы её поймали.

За спиной слышу шаги и улыбаюсь шире, но продолжаю смотреть на мазню.

Чувствую, как сердце колотится где-то в горле. Не от волнения — от азарта. Всё идёт по плану, он подошёл. Теперь главное — не облажаться.

За спиной раздаётся что-то на французском. Быстрое, певучее, с этими их «р» и «ж» — я не понимаю ни единого слова. Кажется, он сказал что-то вроде «трэ жоли, нэ па?» или «бонжур, мадмуазель». Может, он спросил, как пройти в библиотеку. Может, признался в любви. Хрен их разберёшь.

Я медленно поворачиваюсь, хлопаю ресницами, изображая полное непонимание. На лице — смесь наивности и лёгкого восхищения. Как будто я только что увидела Эйфелеву башню впервые в жизни.

— Простите? — говорю я невинно, пожимаю плечами. — Я не говорю по-французски, совсем.

Он смотрит на меня, потом понимающе кивает, достаёт телефон из кармана пиджака. Быстро что-то набирает, тычет в экран. Через секунду оттуда раздаётся механический голос:

— Красиво, не правда ли?

Он указывает на картину. На эту самую мазню, которую я минут пять назад чуть не обозвала помойкой. Надо держать лицо.

Я улыбаюсь — кокетливо, тепло, с лёгким прищуром. Строю глазки. Накручиваю волос на палец. Всё оружие в ход.

— Да, — говорю я мягко, — за душу цепляет. Это вы рисовали?

Он на мгновение замирает. Потом начинает смеяться — искренне, от души. В уголках глаз собираются морщинки. Телефон через секунду снова пищит.

Он на мгновение замирает. Потом начинает смеяться — искренне, от души. В уголках глаз собираются морщинки. Телефон снова пищит.

— А вы с юмором, — говорит он через переводчик, и в его глазах вспыхивает что-то живое. — Люблю, когда девушки умеют шутить. А не стоят как инфузория туфелька с открытым ртом.

«Инфузория туфелька! — прыскаю от смеха. — Он реально это сказал? Этот старый француз только что сравнил туристок с инфузориями. Мне он уже нравится. Жаль, что я его буду обкрадывать».

Он протягивает мне руку. Сухую, холёную, с дорогими часами на запястье.

— Меня зовут Лоран, — произносит он, и переводчик услужливо повторяет. — Лоран Деверо.

Я улыбаюсь шире и тяну ему руку. Моя ладонь в его ладони — мягкая, тёплая, чуть влажная от волнения, которое я тщательно прячу.

— Очень приятно, месье Деверо, — говорю я, и в моём голосе столько сахара, что можно чай заваривать. — Меня зовут… Глафира Патрикеевна.

Телефон переводит. Лоран моргает. Потом снова смеётся — на этот раз громче. Он качает головой, поднимает руки, как будто сдаётся.

— Глафира Патрикеевна? — повторяет он через переводчик, и в механическом голосе чудится издевка. — Это самое русское имя, которое я слышал в жизни. Звучит как название зимнего шторма.

Я пожимаю плечами, изображая скромность.

— У нас, русских, либо Глафира, либо Анфиса, — говорю я с наигранной серьёзностью. — Середины нет.

Лоран кивает, будто с понимающим видом. Потом делает шаг ближе. От него пахнет дорогим парфюмом — сандал, кожа, что-то цитрусовое. И ещё чуть-чуть вином, кажись дедуля принял для храбрости.

— Глафира Патрикеевна, — произносит он медленно, как будто смакует каждое слово. — Вы впервые в Лувре?

— Впервые, — признаюсь я. — И, честно говоря, я немного потерялась. Я шла к яйцам… то есть к Фаберже. Это моя мечта. Увидеть настоящие императорские яйца.

Я запинаюсь, поправляюсь, но не слишком сильно. Пусть думает, что я просто восторженная туристка. Дурочка с большими глазами и короткой юбкой.

Лоран смотрит на меня внимательно. Слишком внимательно. Секунду мне кажется, что он видит меня насквозь. Что он понимает — я не Глафира, не туристка, не наивная дурочка. Но потом его взгляд смягчается, и он улыбается.

— Я могу вам показать, — говорит он. — Экспозиция яиц — моя гордость. Я лично курировал её.

Мысленно вскидываю руки вверх и делаю победный танец. Внутри всё ликует. Но снаружи я только скромно опускаю глаза и тихо говорю:

— Это было бы… незабываемо, месье Деверо.

Он смотрит на меня ещё секунду. Потом кивает и делает приглашающий жест в сторону зала.

— Пойдёмте, Глафира Патрикеевна. Я покажу вам настоящие сокровища.

Мы топаем через залы, и я чувствую себя королевой. Лоран шагает рядом, чуть склонив голову в мою сторону, и что-то говорит — тихо, на французском, но я улавливаю интонации. Он явно доволен собой. Ещё бы — идёт по собственному музею с молодой русской красоткой в коротком платье. Наверняка уже представляет, как будет хвастаться перед коллегами. Я улыбаюсь и киваю, как будто понимаю каждое его слово. А сама в это время считаю шаги до зала с яйцами. Пятьдесят метров. Сорок. Тридцать. Витрина уже видна вдалеке, под этим дурацким куполом.