Федька его терпеть не мог.

Не за что-то конкретное — органически, на уровне простого мужицкого инстинкта, который не объяснишь и не переспоришь.

А я в очередной раз попытался понять: что Катя в нём нашла?

Я честно старался.

Каждый раз, когда он попадал в поле зрения, пытался накинуть ему пару баллов.

Спортсмен? Нет. Сейчас на минимальном сопротивлении он едва волочил ноги, а лицо у него при этом сводило так, будто он жмёт от груди триста.

Лицо? Обычное.из тех, которые через минуту не вспомнишь.

Умный? Ну да. Проницательный, умеет говорить мягким голосом вещи, от которых человеку становится легче. Это настоящий талант, и я его не отрицаю.

—

И вот тут я на секунду отвлёкся.

Федя поймал меня коротким прямым. Несильно, по касательной, но чувствительно.

А я ответил.

По корпусу. С разворота. Всем весом.

Фёдор ушёл на колено.

Он не упал — он именно опустился, как опускаются люди, которые умеют держать. Осел на одно колено, упёрся перчаткой в татами и секунды три не дышал.

В зале стало очень тихо.

Влад перестал крутить педали.

Я стоял над ним и смотрел на собственные руки.

— Извини, — сказал я.

Он посмотрел на меня.

—

— Нормально, — ухмыльнулся Фёдор тихо - лучше я чем он

Я подхватил полотенце и хлопнул Фёдора по спине.

— Погнали, боксёр с меня коньяк вечером

— ЭЭ если ты еще хочешь я готов за такую цену

Мы пошли к выходу,заржав как кони.

Все таки мужской юмор, это единственное что может помочь в трудную минуту

Влад на велотренажёре смотрел в пол и крутил педали чуть быстрее, чем пять минут назад.

Что, если вдуматься, было единственным полезным результатом всей этой истории.

Впереди планов громадье

Проходя мимо кухни, я увидел, как туда заходит Поля.

Меня в ней с первого дня поражала одна вещь.

Человек пролетел половину земного шара, оказался в чужой стране, в чужом доме, среди пятнадцати человек, из которых по-английски говорят трое, — и при этом сохранил абсолютно монолитный внутренний покой.

Ей не нужен был русский язык, чтобы транслировать безопасность.

Хватало её открытой улыбки и той редкой глубокой уживчивости, которая бывает у людей, видевших жизнь с её суровой стороны и давно переставших паниковать по пустякам.

В первый же день она спустилась на кухню, где вовсю гремела посудой Татьяна Николаевна.

Полина не стала искать переводчика и не стала изображать гостью.

Она просто вошла в кадр.

Налила Татьяне чаю.

Аккуратно усадила её за стол.

Погладила по плечу.

И без единого слова забрала у неё из рук кухонный нож.

За десять минут смуглая девочка с севера Манхэттена, не зная ни слова по-русски, привела семидесяти трёх летнюю русскую женщину в полное душевное равновесие.

Без успокоительных, без уговоров и без единой фразы.

Татьяна только благодарно вздыхала и смотрела, как та ловко и ритмично работает ножом.

А потом на кухню ввалился Василий.

Наш Василич. Белорус, шестьдесят два года, руки как лопаты, усы как у Будённого.

Человек, который держит в этом доме всё, что связано с котлами, генераторами, водой и дровами, и держит железно.

Увидев, как смуглая девчонка молча пашет у плиты, Василич мгновенно сложил единственно верную, с его точки зрения, картину мира.

Зажравшиеся американские капиталисты угнетают беззащитного человека.

Причём вот прямо сейчас, у него на глазах,

У Василия аж усы взъерошились от классовой несправедливости.

Он немедленно отодвинул Полину от раковины.

Усадил её на мягкий табурет.

И с видом защитника всех сирых и обездоленных начал опекать.

Следующие полчаса Василий, орудуя половником, вываливал на неё всю свою жизнь.

Про колхозную молодость. Про армию. Про то, как в восемьдесят шестом их гоняли туда, куда гоняли, и что он об этом думает до сих пор.

Про покойную жену.

И, отдельно, подробно и с примерами, про то, как на самом деле надо держать этот дом в кулаке и почему все всё делают неправильно.

Полина не понимала ни одного слова.

Ни единого. Из всего этого густого хриплого бубнежа.

Она сидела, подперев подбородок ладонью, смотрела на него огромными тёмными глазами и с полным, глубоким пониманием кивала в самых драматических местах.

Причём — вот что меня добило — кивала она в правильных местах.

Точно там, где надо.

По интонации, по паузам, по тому, как он взмахивал половником.

Василич вышел с кухни совершенно счастливым человеком.

Он потом весь день говорил, что американка, оказывается, понимающая девка, не то что некоторые.

Я стоял в дверном проёме с чашкой обжигающего чёрного кофе и смотрел на эту сюрреалистическую картину.

—

Семидесятидвухлетняя первая теща сидит за столом с чаем,.

Гаитянка моя подруга из Нью-Йорка режет овощи на пятнадцать человек.

Белорус мой второй тесть шестидесяти двух лет читает ей лекцию о колхозной молодости на языке, которого она не знает.

В подвале крутит педали психолог,любовник моей второй жены которого я не перевариваю.

Наверху две семнадцатилетние девочки сидят в наушниках перед ноутбуками и учат химию через экран.

—

и этот круче любой Санта Барбары

Безумный ковчег — это наша страна. В миниатюре, в одном дворе, за одним забором.

Никто никого не выбирал.

Вообще никто. Ни один человек здесь не сидел и не решал, с кем ему жить.

Нас просто свалило в одну кучу обстоятельствами — родством, войной, деньгами, любовью, разводом, эпидемией.

Русские, белорус, гаитянка, полуамериканец. Три поколения. Верующие и неверующие. Те, кто друг друга терпеть не может, и те, кто друг без друга не смог бы.

И живём.

Пока живем

Собственно, так устроена любая страна.

Просто обычно это не так заметно, потому что двор большой.

Я допил кофе.

На кухне Василич что-то громко объяснял про генератор.

Полина кивала.

Татьяна Николаевна тихонько встала и, пользуясь тем, что все отвлеклись, снова взяла нож.

Всё как у людей.

Кабинет у меня был оборудован с размахом — внутри большого дома, куда имели доступ только я и Андрей. надежное место от общего семейного дурдома.

Проходя мимо столовой, я успел зацепить взглядом привычную утреннюю суету: за столом завтракали и залипали в телефоны близняшки, показывая друг другу какие-то видео, а рядом сидела совершенно выжатая, полусонная Алиса, пытавшаяся впихнуть кашу в Ивана.

— Мог бы и сам Ваньку покормить, — проворчал я, пройдя к своему рабочему столу и усаживаясь в кресло. — На Алису смотреть больно, она уже от усталости с ног валится.

Антон тяжело вздохнул, не отрываясь от мониторов: — Игорь, ну хоть ты не начинай. Думаешь, я не хотел? Он сейчас кроме матери вообще никого не признаёт. Чувствует, видать, что скро будет не один единственный и не отпускает её ни на шаг, даже в туалет. Только Алиса свет в коридоре включит — всё, уже проснулся и требует её лично.

— Посыл понятен, — я прихлебнул обжигающий кофе. — Но Алису надо как-то разгружать. Парню скоро большой, шустрый стал, как ртуть. С кем его оставлять? Бабушка Татьяна просто не уследит — она за ним физически не успевает.

— Может, Полина поможет? — осторожно предложил Андрей

Я только тяжело вздохнул в ответ: — Полина сейчас на кухне и так помогает. И если я её ещё и нянькой сделаю, у Василия окончательно сорвёт резьбу. Он и так на меня косится как на зажравшегося капиталиста-эксплуататора, который угнетает бедную американскую девушку. Ещё немного, и начнёт расклеивать по дому пролетарские листовки и организовывать забастовку.