Второе: мы засветились бы. Крупный единовременный вход виден всем, у кого есть терминал. Через полчаса об этом уже пишут в чатах: кто-то очень крупный ставит против роста биржи.

Поэтому мы размазывали.

По ценам. По срокам исполнения. По нескольким счетам. Кусками, которые не выделяются на общем фоне.

Работа была аккуратной, скучной, кропотливой работы, где нет ни одного эффектного жеста.

Так и делаются большие деньги. Не рывком. Пылесосом.

Пять имён.

Крупнейший круизный оператор мира.

Второй круизный оператор, тот, что берёт массой.

Один из столпов американской гражданской авиации.

Международная гостиничная сеть, чьи номерные фонды по всей планете через месяц опустеют одновременно.

И казино с курортами в Лас-Вегасе — город, который живёт исключительно тем, что в него приезжают.

Я смотрел на этот список.

Люди перестанут перемещаться.

Всё. Вот вся идея, целиком, в четырёх словах. Остальное — арифметика.

К обеду ордера встали.

Итоговая позиция колебалась в пределах плюс-минус одного-двух процентов.

Казалось бы — ноль. Ничего не заработали.

На самом деле это был отличный результат.

Потому что индексы в эти дни росли. Рынок шёл вверх, и наши путы, стоящие против рынка, по всем законам должны были таять на глазах.

А они держались.

Значит, кто-то ещё, кроме нас, уже начал покупать защиту. Тихо, как и мы.

Дальше был второй ход, и вот он мне нравился больше всего.

Мы продали полупроводники.

Ту самую бумагу, которой Андрей за третьим стаканом дразнил Джона-младшего, — технологическую компанию, которую я якобы заставлял его брать и усреднять на просадках.

Приманка отработала. Джон-младший посмеялся, назвал меня старым ослом, а потом сам полез в сделку.

Теперь приманка была не нужна, и мы её продали.

Есть в этом что-то приятное. Наживка, на которую поймали человека, оплатила следующий ход.

Десять миллионов от продажи полупроводников. Плюс мой личный миллион — тот самый, что лежал на моём счету, потому что больше там ничего и не лежит.

И сорок тысяч Полины.

—

Вот про эти сорок тысяч надо отдельно.

Это были все её деньги. Все, до последнего цента.

То, что она собирала три года, откладывая с каждой зарплаты на оплату учёбы.

Учёба к тому времени была оплачена — я внёс за два года вперёд, она видела уведомления, и мы по этому поводу уже поссорились ровно один раз.

И у неё впервые в жизни оказались свободные деньги.

Сорок тысяч.

Для меня это стоимость нескольких перелётов. Для неё — работа по двенадцать часов в сутки.

Нервничала она сильнее всех.

Гораздо сильнее меня и уж точно сильнее Андрея, который в тот день заводил тридцать миллионов и был абсолютно спокоен, потому что тридцать миллионов у него не последние.

Она проверяла котировки каждые двадцать минут.

Она делала это незаметно. Думала, что незаметно.

Риск измеряется не суммой.

Андрей ставил тридцать миллионов и рисковал частью капитала. Я ставил миллион и не рисковал ничем вообще.

А она ставила сорок тысяч и рисковала всем, что у неё есть.

По-настоящему из нас троих в тот день рисковал ровно один человек.

Десять миллионов от продажи мы завели в маски.

И вот тут выяснилась проблема, которой я, честно говоря, ждал, но недооценил.

Проблема называется ликвидность.

Объясняю на пальцах, потому что это та вещь, на которой горят люди гораздо умнее меня.

У большой бумаги — банка, нефтяника, технологического гиганта — в день проходят миллиарды. Ты можешь завести туда сто миллионов, и никто этого не заметит: твой ордер растворится, как стакан воды в озере.

А у маленькой конторы, которая делает респираторы, дневной оборот в тот момент был около двух миллионов долларов.

Два.

Это весь объём, который проходит через бумагу за целый торговый день.

А у нас на входе было одиннадцать.

Десять от продажи полупроводников, мой миллион и сорок тысяч Полины.

Плюс деньги Джона-младшего, которые он завёл следом, потому что видел наши документы и шёл за нами шаг в шаг.

Итого в бумагу, где за день проходит два миллиона, полезло больше двадцати.

—

Дальше арифметика простая и неприятная.

Ты не можешь купить того, чего никто не продаёт.

В стакане на продажу стоит какое-то количество бумаг по пять долларов. Ты их выбираешь целиком. Дальше стоят по пять двадцать — выбираешь и их. Потом по пять пятьдесят.

Через час торгов ты обнаруживаешь, что покупаешь уже по семь.

Причём поднял цену не рынок. Поднял её ты сам, своими же деньгами.

—

Значит надо заходить в течении нескольких ь дней Заходить кусочками, стараясь не выделяться на общем фоне.

Это, между прочим, отдельная работа, и работа нудная. Сидишь и весь день скармливаешь рынку кусочки, глядя, как он их переваривает.

Всё равно подняли.

С пяти до семи. Своими руками.

—

Это плохо по трём причинам.

Первая. Мы испортили себе среднюю цену. Последнюю треть позиции мы купили на сорок процентов дороже первой.

Вторая. Мы оставили след. Такой объём в такой бумаге видно всем, у кого есть глаза. Через два дня в чатах уже обсуждали, что в респираторах сидит кто-то крупный.

И третья, главная.

Семь долларов — это цена, до которой бумага по-хорошему должна была дойти дня через два. Сама, на новостях.

Мы её туда затащили заранее. То есть взяли часть будущего движения и потратили её на собственный вход.

Хорошая новость была одна, зато весомая.

Мы всё равно уже сидели в прибыли, и главное движение было впереди.

Через девять дней эта бумага пойдёт так, как маленькие бумаги ходят раз в десять лет.

—

Но настоящая проблема была не во входе.

Настоящая проблема — выход.

Зайти в бумагу с двумя миллионами дневного оборота, имея двадцать, — тяжело, но можно. Растянул, потерпел, переплатил, зашёл.

А выйти?

Чтобы продать на двадцать миллионов, нужен кто-то, кто на двадцать миллионов купит.

В обычную среду такого человека не существует. Его просто нет в природе.

Ты выставляешь свой объём — и обрушиваешь цену собственной продажей, ровно так же, как поднял её собственной покупкой. Только вниз это происходит вдвое быстрее, потому что вниз всегда быстрее.

Я эту ошибку видел десятки раз.

Человек угадывает бумагу. Заходит. Всё растёт, он молодец, он гений, он показывает жене экран.

А потом пытается зафиксировать — и обнаруживает, что вся его прибыль существовала только на бумаге. Что продать он может процентов двадцать позиции по нормальной цене, а остальное — как получится.

И вот тут выясняется главное правило, которое я вбивал в голову всем, кто у меня учился.

Деньги не там, где ты купил. Деньги там, где ты продал.

Есть, к счастью, одна особенность, и на ней всё и строится.

Маленькая бумага в момент истерики торгует не два миллиона в день.

Она торгует пятьдесят. Сто. Двести.

Когда об этой конторе напишут все газеты, когда её начнут обсуждать в каждом чате, когда в неё побегут десятки тысяч частных инвесторов со своими тремя тысячами долларов — оборот вырастает в сто раз за одну сессию.

Вот тогда покупатель появляется.

Значит, выход надо делать не когда удобно.

Выход надо делать в толпу.

А потом, уже под вечер, меня догнала мысль, которая за тридцать пять лет ни разу не приходила мне в голову.

—

Я помнил, чем кончится история с масками.

Помнил хорошо, до цифр: сорок один доллар на максимуме, а потом вдвое вниз, до двадцати с небольшим.