Я тяжело вздохнул.

Вот как ему на пальцах объяснить смысл этих двух строчек, не погружая в то дерьмо, которое всплыло в субботу утром во время нашего разговора с Катей? Как рассказать про гарантийные обязательства, про счета за обучение дочерей, про её перерасчёты и попытки выжать из меня перед окончательным разводом? Это была сугубо личная, грязная анатомия семейного распада, которой абсолютно не место в финансовых счетах и бизнес-отчётах.

Придумывать на ходу рабочую легенду не хотелось — голова и без того трещала от цифр, юридических формулировок и предчувствия завтрашнего дня.

Я снова вздохнул, свернул графики на планшете и устало посмотрел на Андрея:

— Тащи бутылку. Всё равно на сегодня мы уже закончили.

— Ты же знаешь, что я развожусь с Катей? — начал я

Андрей кивнул звякнув льдом, бросая кубики в пузатый стакан с виски, и протянул его мне.

— Да, Алиса сказала...

— Пожэтому что бы не делит деги поплас что не правильно я раделио все на дете алса с близняшками я катя и оли пай твоим детям

— Э-э... Послушай, это всё-таки неправильно, — осторожно возразил Андрей, качнув головой. — Мои дети...

— Твои дети — это мои внуки! — жёстко перебил я, чувствуя, как внутри снова закипает глухая злость на всю эту ситуативную сентиментальность. — И давай без этих дешёвых поклонов и ложной скромности. Я точно так же несу за них ответственность. Это мои внуки, и на этом вопрос закрыт.

Я сделал плотный глоток. Обжигающий алкоголь привычно прижёг горло, немного сбивая внутренний накал.

Андрей знал меня слишком давно. Он прекрасно понимал, в каком я сейчас состоянии и насколько заведён всеми последними событиями — от предательства Кати до круглосуточных финансовых маневров перед 19 февраля. Спорить со мной сейчас было абсолютно бессмысленно: если я что-то вбил себе в голову касательно защиты семьи, сдвинуть меня не смогла бы даже рота адвокатов.

Он молча пригубил виски, развернул ко мне планшет и продолжил разбирать цифры:

и ? — Андрей взболтал остатки виски на дне стакана

— Ну так вот,. — Напиток заканчился быстро, но чтот хорошо подействовал.

— Доля Кати, и девочек — это примерно по восемь с половиной миллионов на три части. Итого двадцать пять с половиной. Плюс тот миллион резерва с моей стороны на их обучение что предложил. В сумме — двадцать шесть с половиной миллионов.

А так как тридцать миллионов ушло в фонд и эти деньги уже работают — независимо от того, в сухом остатке у меня свободными остаётся три с половиной миллиона.

Я невольно усмехнулся, почувствовав, как алкоголь приятным теплом оседает внутри.

— Что, в общем-то, неплохо. Но получается что имею желание купить дом — но не имею возможности. Имею возможность купить козу — но не имею желания…

— Чего? — ошарашенный Андрей посмотрел на меня, застыв со стаканом в руке. — Какую ещё козу?

— Чёрт, всё время забываю, что ты у нас турок не русский, и «Кавказскую пленницу» не смотрел, — я качнул головой,

— Смотрел - удивил меня Андрей . Мы с Алисой как-то смотрели... Хорошая комедия,.

— Ну, хоть чему-то моя дочь тебя научила, — с тёплой полуулыбкой отозвался я.

Услышав про Алису, Андрей мгновенно погрустнел. Он опустил взгляд, качнул остатки льда на дне стакана и тихо произнёс:

— Знаешь, я вот сейчас без Алисы всего две недели — и уже места себе не нахожу. И, честно говоря, вообще не представляю, как ты всё это держишь в себе. Я же знаю и помню, как ты любил Катю, и...

— Андрюха, — сухо и устало перебил я его, — сваливай к себе в номер и ложись спать.

Андрей коротко кивнул. Он не стал спорить или оправдываться, молча поднялся из-за стола и начал аккуратно собирать в стопку графики и распечатки документов, прекрасно понимая, что влез не в своё дело и наступил на самую болезненную мозоль.

Ковырять то, что произошло с Катей, сейчас было смертельно опасно. Да, я любил её. Двадцать лет строился этот мир, ради неё и детей вырывались эти миллионы, а в итоге всё свелось к жестким юридическим формулировкам, взаимным претензиям и окончательному разделу счетов. Но позволить себе раскиснуть или погрузиться в жалость к себе перед девятнадцатым февраля я не имел никакого права. За Андреем тихо защёлкнулась дверь. В номере установилась тяжёлая, звенящая тишина.

Я так и не рассказал ему главного. Не объяснил, что этот миллион — точно такая же ставка, какую я делал в 1987-м, в 1998-м и в 2008-м. Это не просто цифра в ведомости, а инструмент. Сумма, необходимая для того, чтобы в очередной раз пройти по самому лезвию бритвы и на выжженных руинах чужой беспечности выстроить собственный мир — тихий, автономный и закрытый, где я наконец буду в безопасности.

А сорок тысяч — это были деньги Полины. Их нужно было точечно вложить в акции производителя масок, чтобы на полученную прибыль её мать смогла без долгов и унизительных кредитов выкупить свою половину дома. В старой книжной истине не хватало одной важной детали: мы в ответе не только за тех, кого приручили сами, но и за тех, кого искренне любят прирученные нами люди.

Я подошёл к столу, опустил крышку ноутбука и выключил свет. За окном в немом, тревожном оцепенении застыл ночной город, всё ещё не знавший, что его привычный мир доживает самые последние часы.

День начался торжественно.

По-другому не скажешь. Все были на взводе, хотя ничего ещё не происходило и произойти не могло — до открытия оставались часы.

Мы с Андреем сидели у мониторов и перекликались короткими сухими фразами, как перекликаются люди, которые всё уже сказали накануне.

За окном лениво рассветало. Улицы вязли в сером тумане,, где-то внизу мусорная машина третий раз подряд не могла развернуться.

А на экранах тихо бежали котировки.

— Выписку по круизам перепроверил? — не поворачивая головы, спросил Андрей.

— Да. Позиция встала ровно, без перекосов. Ордера исполнились по базовой.

— А юридический блок для Джона-младшего?

— В отправленных. Ушёл вчера в двадцать два сорок.

Я откинулся в кресле.

— Пусть его аналитики до вечера ломают зубы об наши формулировки.

Есть особое состояние — за несколько часов до того, как всё начнётся.

Оно похоже на то, что бывает перед дракой, только длиннее и тише. Руки не дрожат, голова работает ясно, а внутри стоит ровный гул.

Я это состояние знаю с восемьдесят седьмого. Мне тогда было восемнадцать, я сидел во Франкфурте с проводным телефоном, смотрел на часы и ждал, когда в Нью-Йорке откроют.

Тридцать три года прошло.

Всё то же самое: часы, ожидание, ровный гул.

Биржа в те дни штамповала рекорд за рекордом.

Каждое утро — новый исторический максимум. Каждый вечер — заголовки о том, что экономика в лучшей форме за десятилетие.

Люди покупали. Не потому, что что-то посчитали, а потому, что растёт. Это самая заразная болезнь на свете, и от неё нет прививки.

А мы в это самое утро тихо заходили в путы. На понижение.

Со стороны это выглядело как чистое сумасшествие.

Представьте: рынок на вершине, все счастливы, аналитики поднимают прогнозы — а два человека в номере отеля покупают страховку от конца света.

Причём покупают её дёшево, потому что в такие дни страховка стоит копейки. Никому не нужна страховка от пожара, когда всё сухо и солнечно.

Через месяц эта же страховка будет стоить в двадцать раз дороже, и купить её будет не у кого.

Десять миллионов долларов — гигантская сумма для аккуратного набора короткой позиции.

Тут надо объяснить, потому что это не так очевидно.

Если бы мы завели все десять одним ордером, произошло бы сразу две плохие вещи.

Первое: мы прогнули бы стакан. Цена на путы поехала бы вверх от нашей же покупки, и последнюю половину позиции мы купили бы заметно дороже первой.