И самое интересное — я знал этот городок. Он находится всего в полчасе езды от Лейк-Фореста — городка, в котором я мечтал жить ещё в далёком восемьдесят пятом году, прочитав про него ещё в той, прошлой жизни.

– малыш а давай слетаем в Лейк Форест помнишь я тебе ночью рассказывал?

Полина на мгновение нахмурилась, явно не понимая моей логики. В её глазах читался растерянный вопрос: при чём тут вообще Лейк-Форест, если её мать живёт в Бич-Парке? Мало кто без карты идеально представляет географию озёрного побережья Иллинойса и мелкие городки, нанизанные на нить шоссе вдоль Мичигана.

— При чём здесь Лейк-Форест? — тихо переспросила она, слегка поведя плечом.

— А при том, солнце, что от Лейк-Фореста до Бич-Парка — меньше полчаса неспешной езды вдоль берега, — ответил я с улыбкой. — Мы остановимся там, а к матери ты сможешь ездить хоть каждое утро.

До неё не сразу дошёл смысл моих слов. Полина замерла, всматриваясь в моё лицо, а затем её взгляд вспыхнул удивительным, благодарным светом. Она порывисто шагнула ко мне и крепко обняла за шею, уткнувшись лицом в моё плечо. Вся её тревога за мать, усталость от сумасшедшего ритма Нью-Йорка и напряжение последних дней мгновенно растаяли в этом порыве.

До неё не сразу дошёл смысл. Полина замерла, всматриваясь в меня, а потом порывисто шагнула вперёд и крепко обняла за шею. Я подхватил её, сгребая в охапку, и почувствовал горячее дыхание на шее. Лишние разговоры были не нужны. Мы всплескивали тоску в этом порыве— без соплей и лишней сентиментальности, с той плотной, жадной страстью, когда просто забирает все и сжигаешь всё дотла.

А через день был утренний шумящий терминал Ла-Гуардии и полуторачасовой перелёт до Чикаго. Серый нью-йоркский гул остался позади, когда шасси самолёта мягко коснулись полосы О’Хара, а взятый в аренду седан уже нёс нас на север, рассекая холодный озёрный воздух Среднего Запада.

Лейк-Форест встретил нас звенящим покоем и духом безупречной, старой Америки. Это был не просто пригород, а уединённый оазис с вековыми дубами, мощёными мостовыми, готическими особняками за пышными изгородями и легендарной площадью Маркет-Сквер. Здесь время словно остановилось, растворяясь в аромате сосен и близости великого озера.

Оставив вещи, мы вышли на прогулку по, припудренной лёгким снегом улице, ведущей прямо к воде.Я говорил это раньше и скажу ещё раз: я не люблю Америку. Вернее, я искренне не перевариваю её дикие, бешеные мегаполисы — все эти Нью-Йорки, Чикаго, Лос-Анджелесы, Майами и Хьюстоны. Вечная стройка, вечная карусель, бесконечная суета.

Мне нравится вот такая— тихая, застывшая и именно поэтому по-настоящему красивая Америка. Она прекрасна ещё и потому, что безвозвратно уходит, шаг за шагом сдавая свои позиции шумному гвалту так называемого «движения вперёд». Уходит, оставляя после себя лишь вот такие редкие, чудом уцелевшие островки покоя.

Полина крепко сжала мою ладонь своей тёплой рукой. Я остановил её у самого края парковой аллеи, притянул к себе и поцеловал но

холодный, пронизывающий ветер с Мичигана быстро дал понять, что долго стоять у открытой воды в конце февраля — не лучшая идея. Мы с Полиной плотнее поджали воротники пальто, пи пошли обратно к центру города, где за резными коваными фонарями угадывались тёплые огни Маркет-Сквер.

Первым по пути нам попался небольшой антикварный магазинчик, спрятанный на углу под низкой черепичной крышей. Над массивной дубовой дверью тихо звякнул медный колокольчик, и нас тут же обдало густым, уютным телом сухого тепла. Внутри пахло старой кожей, полированным деревом, корицей и сушёной лавандой. На полках аккуратными рядами стояли раритетные книги в тиснёных обложках, фаянсовая посуда и серебряные вещицы, сохранявшие память об аристократическом прошлом этих мест.

Полина медленно проходила между стеллажами, осторожно касаясь кончиками пальцев старинных подсвечников. На её лице впервые за последние недели появилось то самое детское, беззаботное любопытство, которое полностью вытеснило нью-йоркскую тревогу. Она задержалась у витрины с винтажными украшениями, и её взгляд приковала маленькая серебряная брошь в форме дубового листа с нежной патиной. Я тихо подвал знак пожилому продавцу в бабочке, и через пару минут брошь уже оказалась аккуратно упакована в бархатную коробочку. Полина взглянула на меня с тёплым изумлением, а я лишь прижал её к себе за плечи — видеть её улыбку в этот момент стоило любых денег.

Затем мы отправились обедать. Нашим прибежищем стал старый, проверенный временем ресторанчик при местном историческом отеле. Тяжёлая дубовая дверь отсекла улицу, погрузив нас в атмосферу респектабельной, неторопливой Америки: тёмные панели из красного дерева, мягкий бархат кресел и огромный каменный камин, в котором весело и по-хозяйски трещали дубовые поленья.

Мы заняли уединенный столик в углу, неподалёку от огня. Официант без лишней суеты налил нам,вина от которого по телу мгновенно разлилась приятная истома. Подали сочные стейки с ароматным розмариновым маслом и запечённый картофель.

Полина сделала глоток вина, с наслаждением откинулась на спинку кресла и посмотрела на меня: — Знаешь... Здесь кажется, будто никакого остального мира просто не существует. Ни нью-йоркского шума, ни биржевых сводок, ни этих ваших бесконечных войн за миллионы.

— Этому городу больше ста лет, Полина, — тихо ответил я, качнув бокал и наблюдая за красивыми подтёками на хрустале. — И он создавался именно для того, чтобы никакой остальной мир сюда не проникал. Здесь люди умеют сохранять главное.

Мы ели не торопясь, наслаждаясь каждой минутой этого неожиданного затишья перед штормом.. Я смотрел на Полину, на её расслабленные плечи, на играющие на её щеках блики от огня, и окончательно утверждался в мысли: этот городок станет нашей надёжной гаванью. Главное — выдержать ритм, пройти все что нам уготовил кризис начала новго десятилетия

После ужина мы вернулись в отель и поднялись в свой номер. Легли на кровать, прижавшись друг к другу. Новые впечатления, дорога, тяжесть прошедших дней — всё это накатило словно волной. Усталость окончательно взяла своё, и под ровный, едва слышный гул далёкого озёрного прибоя я начал медленно уплывать в сон.

Ага, щас. Заснуть... Это с женой после двадцати лет брака такой номер проходит: когда она спокойно отваливается на свою половину кровати, берёт планшет, включает сериал или книжку и роняет суховатое «спокойной ночи».

С двадцатипятилетней Полиной эти мужские иллюзии рушились на корню.

Во-первых, тут нужно было держать марку и отрабатывать по полной. А во-вторых, когда дыхание после того как наконец выровнялось, ни о каком глубоком сне речи не шло. Её карие глаза в полумраке номера смотрели прямо на меня, а смуглые пальцы лениво вычерчивали узоры у меня на груди.

Девчонкам в её возрасте мало просто хорошей ночи. Им подавай продолжение, внимание, тихий шёпот в темноте. Хочешь сделать девушке сказку — будь готов эту сказку рассказывать до самого конца, даже если вымотался и валишься с ног.

Пришлось выныривать из подступающей дремоты, крепче сжимать её в охапку, гладить по тёмным волосам и тихо, на грани шёпота, набрасывать картинки нашей будущей жизни здесь, у озера. И только когда её дыхание стало окончательно ровным, а сама она доверительно свернулась калачиком у меня под боком, я смог наконец закрыть глаза.

Короче, не всё так просто, даже когда всё вроде бы отлично.Но что хорошо вроде и не спорила

Подорвавшись по привычке ни свет ни заря, я быстро понял, что делать пока совершенно нечего.

За окном шёл снег. Гостиница хоть и была откровенно аристократичной, но ни спортзала, ни бассейна в ней не водилось. Завтрак — только с восьми, Полину будить в такую рань не хотелось, книг я не взял.

Взяв телефон и тихо выскользнув из комнаты, я спустился в лобби, где, слава богу, обнаружились мягкие диваны, свежий кофе и вчерашнее печенье.