Я поднял на неё глаза.

— Я тебе верю, — сказала она. — Пусть остаются в трасте. И потом, я говорила с Андреем. Он объяснил, что все деньги будут под его управлением .

Я кивнул.

Может быть, корона всё-таки сделал с ней то, чего не смогли сделать ни я, ни её отец за все эти годы.

— Мы разводимся, Игорь? — тихо спросила она.

— Да.

Рука Ани у меня на плече соскользнула ниже и крепко сжала предплечье.

Не для того, чтобы удержать. И не для того, чтобы что-то заявить. Просто чтобы под рукой была опора в ту секунду, когда с прошлого сняли последние формальные подпорки.

— Но семьёй мы быть не перестаём, — сказал я. — То, что было, никуда не денется. Просто дальше каждый пойдёт своей дорогой. И ты, и я. И девочки.

Я перевёл взгляд на Настю, замершую у матери на шее.

— Я вчера звонил в Принстон. Вас приняли . Но в приемной комиссии сами пока не знают, в каком формате начнётся осень. Скорее всего, первый семестр пройдёт полностью онлайн.

Настя подняла голову.

— А потом?

— А потом, если обстановка позволит, после Нового года они собираются открыть кампус. Так что, как только откроют границы, вы обе летите.

В кабинете стало совсем тихо.

Я собрал сюда всех, кого смог, и запер ворота, и был совершенно счастлив, когда пересчитывал по утрам людей во дворе и получал одно и то же число.

А теперь сижу и рассказываю, как они отсюда уедут.

Сначала девчонки. Потом Алиса с Андреем, Потом Катя со своей новой жизнью, которая начнётся в городе, а не здесь.

Ковчег ведь для того и строят, чтобы однажды с него сойти. Только когда строишь, об этом не думаешь.

Мир за этими воротами трещал по всем швам. Страх, фальшивые отчёты, закрытые границы, очереди скорых. В таком мире деньги перестают быть цифрами и мерилом успеха.

Они становятся бронёй. Единственной, которая работает.

Я и делал всё это не ради игры и не ради победы над кем-то. Я строил бетонное основание под Настю, Аню, Алису,Ивана, Катю и ту маленькую, которая прямо сейчас пробивалась к нам в этот сумасшедший год.

Чтобы ни один кризис, ни одна болезнь и ни один дурак больше не смогли до них дотянуться.

А уж за тем, чтобы Андрей рулил в правильную сторону, я прослежу лично.

Наверху хлопнула дверь.

По лестнице кто-то быстро сбежал, потом остановился.

Аня разжала пальцы у меня на плече и выпрямилась.

— Пап. Началось.

Всё-таки самое главное и то, чего я больше всего боялся в эти сумасшедшие дни, прошло удивительно спокойно и буднично. Без экстренных капельниц, без реанимаций и без той паники, которая шлейфом тянулась за нами весь последний месяц.

Алиса родила мне внучку всего за три часа.

Конечно, пришлось немножко потужиться — но все прошло хорошо,всё-таки ей уже за тридцать, да и роды далеко не первые, Когда врачи завернули малышку в стерильную пелёнку и передали матери, в этой сморщенной, ярко-красной мордашке разобрать чьи-то черты было абсолютно невозможно. Но бабушка Таня подошла ближе, долго и пристально вглядывалась в крошечное личико, а потом вытерла слезу и тихо, с глубоким вдохом сказала:

— Господи... да она же чистая копия Лена. Вся в неё...

И спорить с этим никто не стал. Девочку назвали Леной — просто, естественным образом и без долгих семейных советов. Маленькая Лена пару раз смешно почмокала губами, уткнувшись Алисе в грудь, а сама Алиса, отдавши последние силы этой длинной борьбе, мгновенно провалилась в глубокий, мёртвый сон.

Зато во дворе и коридорах «Ковчега» начался настоящий праздник. Нянек вокруг люльки образовался такой переизбыток, что хоть очередь выстраивай. Аня с Настей в первый же час едва не сцепились в пух и прах — устроили дуэль за право первой подержать малявку на руках и подежурить у кроватки.

Мы с мужиками мешать женскому царству не стали. Сгреблись своей мужской компанией — и ушли ко мне в кабинет. Достали из закромов заветную бутылку хорошей русской водки и стоявший еще с прошлых времен пузатый штоф настоящего американского самогона. Запивать ничем не стали. Просто молча разлили по граненой стопке, с грохотом сдвинули стекло и выпили до дна за новую жизнь, за пробитый рынок и за то, что мы все каким-то чудом выгребли из этой тьмы.

Я развалился в кресле, чувствуя, как крепкий алкоголь приятным теплом растекается по уставшему телу, В крыле на первом этаже горел одинокий свет. Полина закрылась у себя в комнате и за весь вечер так ни разу и не вышла к общему столу. Я нахмурился. Что-то явно происходило с ней в эти дни — какая-то глухая, затаённая тоска или чужая обида. Надо будет обязательно зайти к ней и поговорить по душам, пока этот длинный день окончательно не ушел в ночь.Когда я пришел она уже спала.

А утром девятнадцатого вышел разбор.

Профессиональное медицинское издание, спокойный тон, никакой сенсации. Просто вопросы, которые задают врачи, а не журналисты.

Сколько человек? Восемь.

Восемь добровольцев, у которых измерили нейтрализующие антитела. Не восемь тысяч. Восемь.

С чем сравнивали? Какие титры? Где полные данные? Почему их нет в релизе?

И всё. Больше ничего не понадобилось.

Бумага поехала вниз.

Девятнадцатого — семьдесят один шестьдесят семь. Двадцать второго — шестьдесят девять. Двадцать девятого — шестьдесят один пятьдесят.

А теперь про Джона.

Джон сидел в этой бумаге всем, что у него было. Восемьсот миллионов.

К вечеру восемнадцатого мая, на восьмидесяти долларах, эти восемьсот стоили девятьсот шестьдесят. Сто шестьдесят миллионов бумажной прибыли. Двадцать процентов за несколько недель.

В этот момент он был королём. Я почти вижу, как он в тот вечер сидел в своём кабинете и прикидывал, что скажет на совете директоров.

Девятнадцатого числа бумага пошла вниз, и Джон сделал ровно то, что делал в марте.

Он купил ещё.

Сто миллионов по семьдесят один шестьдесят семь.

В марте это сработало блестяще. В марте всё падало без причины, и каждый, кто докупал, оказывался прав уже через неделю. Джон запомнил этот урок и выучил его наизусть.

Беда в том, что он выучил не тот урок.

Двадцать второго он купил ещё раз. Сто миллионов по шестьдесят девять.

Логика у него была простая и абсолютно детская. Цена упала — значит, скидка. Раз в прошлый раз скидка кончилась ростом, значит, и в этот раз кончится.

Вот тут надо остановиться и сказать главное, ради чего я всю эту историю вообще рассказываю.

Докупать на падении можно. Я сам это делаю и советую другим.

Но только при одном условии.

Если упала цена, а бизнес не изменился — докупай, это подарок.

Если вместе с ценой изменилась сама история — ты ошибся. Признай и выходи.

А история восемнадцатого мая изменилась полностью. Она изменилась в тот же вечер, когда объявили размещение, и окончательно сломалась наутро, когда выяснилось, что чуда пока нет, а есть восемь человек и много надежды.

Джон этого не увидел. Он смотрел на график, а надо было смотреть на текст.

Он не докупал актив. Он докупал мартовское воспоминание

Двадцать девятого мая арифметика выглядела так.

Всего в бумаге у фонда лежал ровно миллиард. Восемьсот плюс сто плюс сто.

Первый пакет, восемьсот миллионов, купленный в среднем по шестьдесят шесть шестьдесят семь, стоил в этот день семьсот тридцать восемь.

Второй, купленный по семьдесят один шестьдесят семь, — восемьдесят пять восемьсот десять. Минус четырнадцать.

Третий, по шестьдесят девять, — восемьдесят девять сто тридцать. Минус одиннадцать.

Итого Восемьдесят семь миллионов убытка.

И это ещё не вся история. Потому что одиннадцатью днями раньше, восемнадцатого числа, на пике, на бумаге у него было плюс сто шестьдесят.

То есть за одиннадцать дней человек прошёл путь от плюс ста шестидесяти до минус восьмидесяти семи. Двести пятьдесят миллионов туда и обратно, ни одного из которых он не забрал.