Мы выходили частями, два с половиной часа, не торопясь и вообще не пытаясь поймать самую вершину. Вершину всегда ловят те дураки, которые потом всю жизнь рассказывают в барах, как они её «почти поймали». Деньги не там, где ты купил. Деньги там, где ты продал — и продал тому, кто в этот самый момент искренне счастлив.

восемнадцатого мая покупателей было столько, что наши объёмы разошлись, как пирожки на вокзале в час пик.

Нас в этой ревущей от счастья толпе никто даже не заметил. Джон и такие, как он, с горящими глазами заглатывали каждую нашу заявку, совершенно уверенные, что покупают билет в вечное процветание.

В тот же день он купил ещё. Потирая руки и, я думаю, уже составляя в голове отчёт для совета.

А у нас в доме в это время начались схватки.

Андрей метался между терминалом и спальней В звёздный час своей жизни, день, который он мечтал все его мысли были о жене, я был в таком же состоянии

В какой-то момент в ее спальне образовался целый консилиум. Мы все сгрудились там и молча смотрели на Алису. Даже Катя приехала из своей комнаты на коляске, ещё совсем слабая, и держалась за подлокотники такими тонкими пальцами, что на них было страшно смотреть.

Алиса эту молчаливую панику терпела минут десять. Потом не выдержала.

— Так. В комнату ко мне заходит только муж.Поймав мой панический взгляд и

обведя всех усталым взглядом, вздохнула и выдала:

—. Бабушка, Катя, Полина, малявки — здесь. А мальчики идут делать то, что умеют лучше всего на свете. Паниковать в сторонке.

Врач и две акушерки сидели в изолированном боксе гостевого крыла в полной боевой готовности.

Из-за карантина мы свели все контакты к минимуму. Они заехали заранее, отсидели свой срок, сдали тесты и жили у нас уже неделю, а связь с ними держалась по телефону: сигнал — и они за три минуты влезают в свои скафандры и идут наверх.

Всё было продумано. Всё было куплено, привезено, проверено, включая кислород и лекарства

Про роды ни в одном моём знании нет ни строчки. Ребёнок либо пойдёт нормально, либо не пойдёт. Если не пойдёт, нужна операционная, а операционные в мае двадцатого года стоят полупустыми только в кино. В жизни ближайший к нам стационар перепрофилирован под ковид, и везти туда рожающую женщину — это ровно то, ради чего я, собственно, и строил весь этот ковчег, только наоборот.

Я всю жизнь считал риски. А тут считать было нечего.

Мы с Андреем вернулись в кабинет.

Он сел за терминал и уставился на экран, но я видел, что он его не видит. Руки, которые двадцать минут назад закрыли сделку всей его жизни, лежали на столе и заметно дрожали.

На экране стояли итоговые цифры.

я попытался сосредоточиться, чтобы отвлечься , но выходило плохо

На экранах стояла последний ордер с полной суммой.

Деньги Майкла. Сто миллионов, заведённые двумя неделями раньше, принесли шестьдесят шесть миллионов девятьсот десять тысяч чистыми. Моя доля по договору, тридцать процентов, — двадцать миллионов семьдесят тысяч.

И это только по деньгам Майкла. Свою долю из основного результата я даже считать не стал.

Из фонда Андрея я не взял себе ни цента.

Все доли, все права, всё управление расчётами я оформил на Алису, на близнецов, на Ивана и на ту маленькую принцессу, которая в эту минуту пробивалась к нам в соседней комнате.

Так Андрей, сам того не понимая, вместе с рекордной прибылью получил над собой контроль, от которого не спасает ни один устав.

Собственную жену.

Уж кто-кто, а Алиса умеет считать деньги лучше любого швейцарского аудитора. Я это понял, когда ей было девять и она за неделю вывела меня на чистую воду по поводу карманных.

Телефон дёрнулся.

Элизабет. Короткое сообщение, всё то же невротическое сожаление: мы вышли рано, надо было держать, наверху было ещё.

Я даже отвечать не стал.

Она этого не понимает и уже не поймёт. Для людей её сорта рынок навсегда останется азартной игрой и соревнованием самолюбий, где упущенный цент жжёт сильнее, чем потерянный доллар.

Через минуту пришло второе. От Майкла.

«Job well done.»

Три слова. Ни одного лишнего.

Я положил телефон экраном вниз.

Оставаться в такие часы наедине с собой не хочет никто.

Алиса попросила Андрея просто сидеть рядом и держать её за руку. А ко мне в кабинет перекочевали остальные: Аня, Настя и Катя на своей коляске.

Мы сидели в полумраке, среди бумаг и погашенных мониторов, и никто не говорил ни слова. Просто когда рядом дышат люди, страх весит меньше. Это, по-моему, единственное, что человечество за всю свою историю придумало против страха по-настоящему.

Тишину нарушила Катя.

— Игорь. Я тебе благодарна. За всё, что ты сделал.

Я повернулся и посмотрел на неё.

Странно было это слышать. Как будто слова долетели из какой-то другой, давно сгоревшей жизни.

— Я рассталась с Владом, — сказала она. Голос после трубки и кислорода был хриплый и чужой. — Ну. По крайней мере, взяла паузу.

Она собралась с силами и посмотрела мне прямо в глаза.

— Я хочу учиться, Игорь. Ты поможешь?

И в этом взгляде снизу вверх не было ни капли прежней претензии.

Она прекрасно понимала, о чём просит. Не о деньгах и не о курсах. Она просила то, что у меня действительно есть: понимание, куда всё катится.

Аня тихо поднялась, подошла сзади и обняла меня со спины, положив подбородок мне на плечо. Настя, увидев это, сразу прижалась к матери и обхватила её за шею.

— Кать, не надо благодарностей, — сказал я. Накрыл ладонью тонкие пальцы Ани у себя на груди и кивнул подбородком в сторону Насти. — И дело даже не в них.

— А в чём?

— Долги надо отдавать.

Я смотрел, как Настя гладит мать по волосам.

— Помнишь то кафе, где мы с тобой встретились? Я ведь тогда ходил как зомби. Тень от человека.

— Помню, — Катя печально улыбнулась, и в глазах у неё блеснуло. — Ты был такой брошенный. Такой несчастный, что я просто не смогла отойти.

Она помолчала.

— Жалко, что всё это куда-то ушло.

Я не ответил.

Потому что отвечать тут нечего. Двадцать два года прошло, и оба мы знаем, куда оно ушло, и оба знаем, что назад ничего не возвращается, и тот, кто говорит иначе, просто ещё не пробовал.

— А учиться... — я задумался, глядя сквозь неё в темнеющий за окном двор. — Не надо тебе учиться, Кать. По крайней мере, не так, как ты себе представляешь.

— Как это?

— Забудь про университет, пять лет и учебники. У тебя уже есть всё, за чем люди ходят на эти пять лет. Твой опыт, твои ошибки, твой обвал и то, через что ты только что прошла.

Она слушала жадно, почти не дыша.

— Корона разрезала историю пополам. На «до» и «после». И из этого разреза сейчас полезет то, чего раньше просто не было в таких масштабах. Посмотри вокруг: за два месяца люди научились жить через экран. Работать, учиться, лечиться, знакомиться.

Я опустил взгляд.

— Миллионы людей заперты в четырёх стенах. Без работы, без денег, без привычной жизни, наедине с теми, с кем они до этого виделись по два часа в день. Люди ломаются тысячами. Страх, паника, распавшиеся семьи, потеря смысла.

— И что?

— А то, что им нужна помощь. И оказывать её будут не в кабинетах, куда никто не может приехать, а через экран. Онлайн-консультации, кризисная поддержка, помощь тем, кто не справляется с новой реальностью. Это рванёт в ближайшие месяцы, и рванёт надолго.

Я чуть подался вперёд.

— Причём нужны там не академики с красными дипломами. Нужны живые люди, которые умеют слушать и которые сами знают, что такое настоящая боль. Если ты начнёшь сейчас, через два года у тебя будет своя практика и собственные ноги, на которых ты будешь стоять.

— А платформа? Продвижение? Деньги на старт?

— Про деньги не думай. У тебя достаточно денег , чтобы хватило и на жизнь, и на проект. Твоё дело — начать жить заново.

— Не надо мне переводить.