На звук голоса своей возлюбленной проснулся и Алексей Тверской. С ним я церемониться не стал и сразу обездвижил, как ночью Великую княжну. Во избежание, так сказать.

Вот в этот момент глаза у вдовствующей императрицы и приняли ту удивительную и считающуюся всеми специалистами по человеческой анатомии невозможной форму. Стали квадратными. Плескалась в них смесь ужаса и непередаваемого возмущения.

— Мама! — Екатерина приложила свою ладонь ко рту матери, чтобы та не закричала. — Никакого переворота. Но это очень важно! Поверь мне, пожалуйста! Князь Андрей сейчас проверит, не находится ли Алексей Петрович (о! я впервые отчество Тверского владетеля услышал) под ментальным контролем. И сразу снимет с него паралич. Не беспокойся, полежи спокойно.

— Ваше высочество, — решил я внести свой вклад в разрядку обстановки. — Вы можете начать свой рассказ ее императорскому величеству прямо сейчас. Мне это нисколько не помешает работать.

Что именно и как рассказывала Екатерина своей матери, я не слышал. Есть такой нюанс — когда применяешь менталистику, все органы чувств будто отключаются. Не совсем, конечно, но в очень большой степени.

— Готово, — я, наконец, полностью вернулся в реальность.

Попотеть с князем Тверским мне пришлось изрядно. Если на Великую княжну «Шебуршин» воздействовал аккуратно, тонкими ментальными энергиями, то Алексею Тверскому, попросту, можно сказать, «дал по мозгам» одной, но очень мощной установкой. Удалить ее, не превратив любовника императрицы в идиота, оказалось делом нелегким. Тем не менее, я справился, хотя вынужден был признать, что в менталистике уступаю самозванцу.

Вообще, этот раздел магии, относящийся к темной и потому всегда преследовавшийся в Мезинаре чуть ли не наравне с некромантией, которую там полностью извели, с одной стороны, крайне полезен, а, с другой, никогда мне не нравился. Есть в нем что-то подлое. Нет, я, разумеется, менталистикой не пренебрегал. Допросить кого-то, заставить забыть что-то, слегка подправить воспоминания — все это я делал и в прошлой жизни, да и в этой тоже уже были случаи, когда так поступал. Но подчинить себе разумного, сделать из него по факту куклу?

Мне подобное всегда претило. Убеди себе повиноваться — доводами или силой, либо уж убей, если ни то, ни другое не срабатывает. Но лишать разумного свободы мыслить — это, на мой взгляд, зло, которое недалеко ушло от обращение его в зомби.

Кто-то, может быть, меня спросит, а как же я внедрил в голову Сигры «варнабарг»? Так это было средство лечебно-профилактическое, чтобы обуздать ее болезненно развитое либидо. Или что? Было бы лучше, если бы она бросалась на каждого представителя мужского пола?

— И что теперь? — уже совершенно спокойным голосом (видимо, рассказ дочери ее убедил, что ничего плохого мы не замышляли) поинтересовалась императрица. — Если вы, князь, закончили ваши манипуляции с князем Тверским, то не потрудитесь ли вы снять с него паралич? И выйдите все из спальни. Я сейчас оденусь и присоединюсь к вам.

«А она ничего так. Пожалуй, могла бы править, если бы Высший Совет аристократов не лишил ее этой возможности, — подумал я. — Ведь как они рассудили? Нами, удельными князьями и боярами, ведущими свои роды от Рюрика, Гедимина и так далее, будет править какая-то 'урожденная Дромова»? Да никогда в жизни. Вот и устроили весь этот бардак, вяло отбиваясь от иномирцев и тратя все силы на интриги, кто сядет на трон рядом с «истинной Романовой» Великой княжной Екатериной, когда та достигнет необходимого для того, чтобы принять корону Российской империи, возраста.

Ну, и, конечно, если бы не привязанность вдовствующей (этот ее статус до сих пор не получил официального признания) императрицы к продолжающему безвольно лежать на ее постели Алексею, свет-Петровичу, который шевелиться пока не может, но глазами вращает яростно'.

«Оживил» князя Тверского, а то не тащить же мне его на себе в соседнюю комнату, которая оказалась совсем небольшой и, судя по всему, предназначенной для приватных трапез матери Екатерины.

Тверской владетель, нисколько не стесняясь меня и Великой княжны, вылез из-под одеяла, не меняя мрачного выражения лица, натянул штаны, рубашку, сунул ноги в мягкие кожаные полусапожки (есть такая мода у местных князей — эти домашние полусапожки заменяют им тапочки и, наверное, напоминают, в чем ходили в своих резных теремах их предки), и, не глядя на нас, первым вышел из спальни. Мы с Екатериной последовали за ним.

Сидим, молчим. Ждем императрицу. Появилась она быстро — и десяти минут, по-моему, не прошло. Да еще успела, видимо, по коммутатору или кремлевскому интеркому приказать подать нам всем кофе, которое чудесным образом как раз к ее выходу из спальни и принесла молодая служанка.

— Ну-с, — сделав глоток из своей чашки, произнесла императрица. — В общих чертах мне Катя все поведала. Что скажешь, Лешенька? — обратилась она к продолжавшему супиться любовнику. — Ощущаешь ты сейчас, что освободился от каких-то навязанных тебе из вне решений?

— Это возмутительно! — взорвался князь Тверской. — Как вы посмели, князь, ворваться в опочивальню ее императорского величества и силой провести надо мной какой-то ритуал? Да вы понимаете, что вы совершили одно из самых страшных преступлений? Даже два преступления! Нет! Три! Проникновение в спальню представительницы императорской семьи нельзя расценить иначе, как «оскорбления величия», а вы проделали это дважды. Только что на моих глазах, и ночью, как я понял из рассказа Великой княжны! Кроме того, вы посмели наложить на меня паралич и копаться в моей голове! Я чувствовал ваше проникновение в мои мысли и воспоминания! И с этой вашей способностью тоже, кстати, еще надо будет разобраться! Это неслыханно! Мальчишка! — все больше распалялся он, встав со стула и упершись руками в край стола. — Ты забыл, что это я! Я сделал тебя удельным князем, когда твой папаша решил лишить тебя статуса наследника Нижегородского княжества! А ты…

Не могу сказать, что люблю, когда на меня кричат. Более того — очень не люблю, и у меня возникло сильное желание опять «приласкать» Тверского недоумка параличом, чтобы он заткнулся и сделал над собой усилие подумать. К счастью, прибегать к столь радикальному методу не пришлось.

— Успокойся, Лешенька, — мягко прервала Алексея, императрица. — Лучше скажи, что ты думаешь о бояриче Владимире Шебуршине?

— О Шебуршине? — осекся тот, будто натолкнувшись на стену. — Этого негодяя я прямо сейчас прикажу схватить! Я оказывал его семье всевозможное покровительство, не давал ей скатиться в полную нищету, а он…

— Вот! — победно воскликнула Великая княжна. — Что и требовалось доказать! А ведь еще вчера вы, Алексей Петрович, поддержали меня, когда я высказала желание выйти за него замуж, — девушка смущенно покосилась на меня. — Видишь, мама? Со мной произошло то же самое после того, как князь Андрей освободил меня от последствий ментального воздействия боярича.

М-да… Представляю, что сейчас творится в голове у князя Тверского. На Екатерину, повторюсь, лже-Шебуршин влиял осторожно, исподволь. С Алексеем все было по-другому. Сначала они с самозванцем поругались, когда тот потребовал быстрее представить его Великой княжне, а потом… Я ведь считал воспоминания князя о тех событиях. «Шебуршин» их, конечно, подчистил, но я восстановил.

— Ах, так? — сузив глаза, спросил «боярич» после того, как получил грубый отказ ускорить процесс «подведения» его к наследнице престола. — Тогда я сейчас сделаю из тебя послушную мне куклу, и ты, жалкий князек, будешь делать все, что я тебе прикажу. Прикажу языком пыль с моих ботинок слизывать, так ты сразу на колени упадешь и еще будешь сожалеть, что у меня только две ноги, а не десять. Понял?

Облизать самому влиятельному аристократу Российской империи самозванец дал, правда, только один ботинок. Сейчас, подозреваю, эта картина стояла перед глазами князя Алексея.