— И зачем это? Какая связь… — нахмурился друг.

Но в его глазах я уже видел легкое мерцание понимания — пока еще робкое, не готовое поверить.

— Затем, — присел я «на дорожку», — что случись недопонимание между нами — и первые координаты попадут в сеть. Потом вторые. А потом я даже не стану ничего выкладывать. Незачем. Все дороги и без этого превратятся в лунный ландшафт, разбитые поисковиками. И мои дороги. И чужие дороги. Все встанет намертво, вся Москва.

— Они ж тебя в порошок сотрут! — округлил глаза Артем.

— Попытаются, — равнодушно пожал я плечом. — Но от гнева деда это их не спасет. А кто пустит неудачника на престол?

— Первый же ремонт, прокладка труб, строительство перехода — и…

— И моя строительная компания получит новый подряд, — оглядел я толпу и взглянул на часы. — Мера непоправимого ущерба, который ты готов нанести, определяет степень уважения к тебе.

— Ты перегибаешь палку, — поморщился Артем, массируя виски и явно пытаясь разобраться, что ему делать с этой информацией.

— Да ну? — скептически посмотрел я на юношу, в одиночку способного уничтожить городской квартал. — И по какой, позволь спросить, причине враги улыбаются твоему отцу?

— За нами целое княжество, Максим. Это не то же самое, что один раз громко хлопнуть дверью и уйти в небытие, — все же склонился он к жесткому неодобрению моих действий — и в голосе, и во взгляде.

— О, не беспокойся, — сменил я тон на беззаботный и широко улыбнулся, — у меня обширные планы на жизнь, а дверей в ней ожидается немерено.

— Не паясничай! Я поражаюсь твоему легкомыслию! — возмутился Артем.

— Это говорит человек, рядом с которым — манекен с двумя дырками в голове, — посетовал я в ответ. — Тебя не смущает его присутствие рядом? — полюбопытствовал я.

Осознание этого факта пришло к Артему, наверное, только сейчас. Вон как опасливо взглянул на соседний лежак.

— На тебя готовится новое покушение?

— Ага, — вновь бросил я взгляд на часы, — планируется зверское убийство. В общем, сейчас по-любому Ника заявится, я считаю. Никакая дверь не удержит. И лучше на моем месте будет он. Жалко, конечно… — с сожалением глянул я на полноростовую куклу.

— Нику?

— Да не, что с ней будет? — отмахнулся я, собираясь уходить. — Сорвет злость, успокоится. Адреналин, польза для здоровья.

— Когда-нибудь ты доиграешься… — все же оставил Артем за собой последнее слово, высказавшись с явным неодобрением.

Но с лежака не встал и насчет молчаливого соседа не возразил. Ну и отлично.

Пусть время, предоставленное мне в архивах, истекает только сегодня вечером, но встречу Борис Игнатьевич назначил на час дня, заманивая упоминанием обещанных бумаг по моей кровной родне. Уверен, большую часть материалов по ним он в архив так и не вернул, несмотря на все обещания. Кое-что, разумеется, положил на полки, но основной пакет информации определенно станет предметом торга, манипуляций и давления.

На этот раз встреча была в небольшом кафетерии в трех кварталах от рабочего места полковника — подальше от центра, элитарности и случайных встреч. Даже парковка тут была не отдельной, а являлась частью дороги к деловому центру средней руки, работники которой и составляли основную публику, не особо торопящуюся возвращаться на рабочие места с обеда. Плотно расставленные столики, мерцание телевизоров по углам и ненавязчивая музыка, которая совсем не совпадала с изображением на экранах. Запахи кофе и сигарет, мерное гудение вытяжки и звон стальных ложечек о тарелки. В общем, как и во многих других местах города, самым интересным в заведении оставались люди — в той их отчаянной и энергичной ипостаси, которая сочетает прозрачные пластиковые стаканчики с кипятком и разговоры о выборе «порше».

— У ваших сотрудников поддельные документы, — встретило меня многообещающее приветствие.

Никаких обещанных бумаг у Бориса Игнатьевича с собой не было. Более того — ни сумки, ни папки с собой, в которой они могли храниться. Да и начало разговора ломало ожидаемый сценарий беседы.

— Я знаю.

Полковник вопросительно поднял брови, ожидая продолжения такой откровенности. Но я был тих и не стремился завладеть инициативой.

— Это нарушает наши договоренности. Я вынужден задержать их на несколько суток, до выяснения личности, — вновь совершил он подачу, ожидая реакции.

— Не желаете уточнить личности у меня?

— Не желаю! — жестко постановил он. — Вас могли ввести в заблуждение! Вы отдаете себе отчет, что это могут быть агенты иностранного, враждебного государства?!

— Так это что же получается, — изобразил я растерянность, — если все всплывет, вас повесят за государственную измену?

Борис Игнатьевич нервно поерзал.

— Мы должны удостовериться, что с ними все чисто, — произнес он в итоге. — Это займет не более двух недель.

— Это ваш долг, — согласился я.

— Ваши люди побудут у нас в гостях, — подытожил Борис Игнатьевич, расслабляясь.

— Вряд ли, — усомнился я.

— Максим Михайлович, вы же только что согласились с такой необходимостью, — посмотрел он с укором, словно на недоросля, возражающего умным советам старших.

— Проверяйте заочно.

— Чтобы они сбежали?

— Но, Борис Игнатьевич, — смотрел я на него честным и открытым взглядом, — они уже не в стенах вашего ведомства.

— Что значит… — запнулся он на половине фразы и посмотрел совсем недобро.

— Вы же не станете давать команду на розыск? — продолжил я таким же безмятежным тоном. — Столько неудобных вопросов получится, право слово. Причину придется выдумывать.

— Это бред и фарс, — фыркнул полковник. — Я их не выводил. Кроме меня, ни у кого таких полномочий нет и быть не может.

— Сами вышли, — похлопал я ресницами, а затем ответил столь же жестким взглядом. — Вы знаете, иногда я удивляюсь тотальному пренебрежению низовым персоналом, который моет ваши полы, подметает ваши улицы и убирает за вами грязь. Никто не отличает узбеков от киргизов и таджиков. Китайцы, казахи, калмыки, буряты — вы же живете с ними бок о бок, но даже не пытаетесь разобраться в акценте и традициях. Взять хотя бы ваших дворников, прошедших все степени проверки вашей же службы безопасности. Как их зовут? Как звучит их голос? Какого цвета глаза, которые они угодливо прячут, улыбаясь и встречая вас поклонами? Не злитесь, Борис Игнатьевич, этого не знает даже охрана на проходной. Мои люди вышли по своим пропускам вчера вечером. Я прощаю вам недостаток времени в архивах и сегодня же сообщу наверх, что не имею к вам никаких претензий. Я нашел то, что искал.

В силуэте Бориса Игнатьевича, замершего недвижной глыбой над столом, за это время не произошло ни единого изменения — он будто даже не дышал, не просто воспринимая информацию, суть которой улавливалась даже краем уха, а словно пытаясь диким порывом ненависти запечатлеть в своей душе мой образ целиком.

— Я желал как лучше… — проговорил он, словно с трудом ворочая языком. — Со мной можно было договориться.

— Я открыт для предложений, — чуть отклонился я назад, увеличивая расстояние и стравливая напряжение конфликта.

— Пожалуй, нет, — тяжеловесно уронил Борис Игнатьевич. — Дальше мы будем сотрудничать на моих условиях.

— Сотрудничать на предмет чего? — полюбопытствовал я.

— Общество узнает о вашем происхождении. У меня есть рычаги и возможности. Ваше желание меня не интересует.

— Признаться, я равнодушен к кровной родне, — пожал я плечами. — Свара за власть, знаете ли, не привлекает абсолютно.

— Тогда у вас для этого есть легкое решение, — тоже отклонился на спинку стула Борис Игнатьевич, сложив с сытым видом ладони на животе. — Отрекитесь от родства официально, это несложно. Буквально несколько фраз при более-менее представительном стечении народа, и никакого более отношения к княжескому роду Юсуповых вы иметь не будете.

— Вот как? — разбавил я паузу после явно недосказанной фразы ничего не значащим вопросом, приглашая собеседника завершить свою речь. В содержании которой, впрочем, не было ни малейшего сомнения.