Я рассматривала своих коллег. Теперь они казались прекрасными валькириями. «Что есть красота?», - мелькнуло в голове. Откуда она идёт, эта красота? Из человека, которого видят? Или от человека, который видит? Снаружи эта красота, или внутри?

- Ваня, - я склонилась над сыном, - ничего не бойся. Пока мы вместе, никто нас не одолеет. Ты моя сила.

- И твоя слабость. – Пенелопа Витальевна стала между нами. – Ваня, все дети любят шалить и считают, что должны иметь секреты от взрослых. Ты теперь лишён такой привилегии. Ты обязан беспрекословно слушаться нас и обо всём, что тебе покажется странным сразу нам рассказывать. Ни у кого из нас больше не должно быть секретов.

Я, с трудом сдерживая на лице маску решимости и всеобщего единения, соображала, как поступить с Наташиной тайной. Меня о чём-то спрашивали, я рассеянно отвечала и продолжала думать.

Пенелопа Витальевна заметила моё сосредоточенное выражение.

- Тебе есть, что сказать мне?

Это был последний шанс поведать о секрете, и я от него отказалась, наконец, приняв решение действовать в одиночку.

- Нет. – Теперь я знала, что ночью открою книгу Наташи и буду читать, вопреки правилам, назло врагам и в защиту друзей. Пенелопа Витальевна ошиблась, назвав мою неосведомлённость главной причиной первых нападений именно на меня. И дело было не в силе, предположенной Марьей Дмитриевной. «Что есть книга» - вот ответ на все их вопросы. И если моё неведение – слабое место, то их неведение станет для них защитой. Я так решила.

Но прежде чем все оставят библиотеку, мне необходимо было кое-что выяснить. Наспех поцеловав Ванечку, я ринулась за Пенелопой Витальевной, спешащей в свой кабинет.

Я вошла. Она уже склонилась над бумагами, что-то выискивая среди беспорядочной кипы жёлтых листов.

- Ты? – От меня не ускользнула мука, на миг пробежавшая по её лицу.

- Вы говорили, что я должна знать как можно больше…

- Спрашивай.

- Марья Дмитриевна, кто она? И что сделает с избами?

- Хороший вопрос. Очень хороший вопрос. – Пенелопа Витальевна села. – Вряд ли ты слыхала, что под самым Ленинградом есть не слишком афишируемый Институт Изучения Древнейших Обрядов и Традиций. Марья Дмитриевна была профессором этого института, заведующей кафедрой обрядовой культуры, преподавала такой удивительный предмет, как ведовские заслоны. К нам перешла, когда на пенсию вышла, это было лет сорок назад…

- Сколько же ей тогда? – Я стояла напротив директрисы, смотрела в её чистые серые глаза и не понимала, как можно врать вот так, глядя на меня, почти приговорённую если не к смерти, то, наверняка, к психическому расстройству.

- Девяносто девять недавно отпраздновали…

- А Валеру в каком году она родила?

- Да ты не смотри, что он так молодо выглядит. Ему шестьдесят пять. Воздух здесь целебный, да и знания, которыми Марья Дмитриевна владеет, способны надолго молодость продлить и жизнь увеличить. Я же говорю, оставайся у нас, не пожалеешь. – Пенелопа Витальевна вынула из стола пузырёк, отсчитала три таблетки, протянула мне. – Не думай, что мы всегда тут на осадном положении живём. Бывают времена и получше. И Ванечке здесь хорошо будет.

- Не знаю… - Будь я уверенна, что выйду живой из переделки, ответила бы решительным отказам, но я не знала, чем всё закончится. Ощущение надвигающейся беды не отступало, а дикие россказни про долголетие жителей Непорочного и о каком-то таинственном институте ещё больше усугубляли моё взвинченное состояние.

- Ну, ты подумай. А избы Марья Дмитриевна заговаривает древними ведическими заговорами, руны чертит. Но те, что на засове не её творчество. Там поработали мастера помогущественней. Потому я и говорю, что тебе нечего бояться. Не обращай внимания ни на какие звуки и видения. Только вот что, не пей снотворное стоя. И начни с одной таблетки, не поможет, тогда проглоти вторую. А то мне в моём возрасте как-то несподручно на рабочее место через окно продираться. Да и не по чину, должность-то у меня солидная, сама понимаешь.

- Понимаю. – Я поплелась на выход. Хотела ответы, а получила новые вопросы и дополнительные поводы для подозрений.

В коридоре я встретила Нину и Юлю, весело что-то обсуждающих. Мне даже неудобно стало за своё траурное лицо.

- Чего, Любаша, нос повесила? – Нина подмигнула мне, в её зелёных глазах я не увидела ни капли беспокойства.

- Скучно будет. Вы сейчас уйдёте, а я останусь, как пень посреди поляны. – Бодро отозвалась я. У меня на самом деле от души отлегло.

- Да ладно тебе. – Усмехнулась Юля. – Лично я жду дежурства, как божьей манны. А где ещё можно так выспаться?

- А я читаю всю ночь. – Из вестибюля высунулась Олина очкастая голова. – Дома ж не дадут. То одна, то другая припрётся поболтать.

- Вот и я о том же. – Юля с довольным видом закивала головой.

- Поболтать это одно. – Из коридора вынырнула Маша. – Мне на прошлой неделе пришлось цитату для взрослого отдела рисовать. Валера-то в Питере тогда застрял. «В хорошей книге больше истин…

- …чем хотел вложить в нее автор». – Неожиданно выскочившая из кухни Алевтина налетела на Машу. – У меня стена скоро обвалится от ваших цитат.

- Тише ты! – Замахала руками Маша. – А-то старушка Эбнер-Эшенбах в гробу перевернётся. Хорошо ведь сказано, с пафосом и мистическим налётом.

- А, кроме того, загляни в сборники цитат. – Юля приложила ладонь к спине Алевтины. - Там одни мужики бахвалятся своими изречениями, а тут женщина…

- Да ладно… - отмахнулась Алевтина, и Юлина рука соскользнула вдоль её лопаток. Люба, там на плите овсянка ещё тёплая, а в холодильнике найдёшь и салат и грибы. Марья Дмитриевна сегодня белый принесла. Ох и вкуснятина же, если со сметаной… С голоду не умрёшь.

- Спасибо. – Я была благодарна девушкам и за заботу и за то, что развеяли моё дурное настроение.

- Ну что, молодёжь, пора разбегаться, дорога каждая минута. – Пенелопа Витальевна вышла из кабинета с какими-то бумагами в руках. Вы не подумайте, что я чрезмерно любопытна, но, заметив свою фотографию в углу верхнего листа и сообразив, что это моё личное дело, я решила узнать, что ещё взяла директриса из своего кабинета. В том, что это её ночное чтиво на сегодняшнюю ночь, я почему-то не сомневалась.

Неловко развернувшись в коридоре, я задела бедром Алевтину, та стукнулась в Машу, которая как раз подняла руку, чтобы жестом поторопить Галю и Ваню, вышедших из отдела искусств. Вероятно, все их ждали. От неожиданности Машина рука резанула воздух и врезалась в бумаги, те разлетелись на две кучки – два личных дела. Я присела, якобы помочь, Пенелопа Витальевна, тоже приседая, резво оттеснила меня от документов.

- Я сама. – Она подхватила стопки обеими руками, но я узнала фотографию, точно такую же, что улыбалась всем с траурной тумбочки вестибюля – это было лицо Наташи.

Пенелопа Витальевна заметила моё замешательство и, махнув девочкам, чтобы шли, она догонит, задержалась у двери.

- Не хотела тебя пугать, - шёпот директрисы шипением отдавался в сводах опустевшей библиотеки, - но последние полтора месяца Наташа жаловалась, что в её дежурство, кто-то ходит под окнами, скребётся в дверь. Я успокаивала её. Она же из нас была самая мечтательная и впечатлительная.

Пенелопа Витальевна достала из кармашка своего строгого платья вышитый платочек, промочила глаза.

- В тебе тоже это есть. Фантазия так и рвётся наружу. Только бы не спутать вымысел с тем, что есть на самом деле. Втайне от Наташи я попросила Валеру выяснить, что же здесь происходит ночью, он просидел под библиотекой три Наташиных дежурства, но ничего странного так и не заметил. Лишь однажды медведя прогнал. Но они отродясь на людей не кидались, да и ход у них от нашего, человеческого, сильно отличается, легко определить, кто шагает, человек, или зверюга.

- Так вы ей не поверили?

- Отчего ж, не совсем не поверила. Мне подумалось, что для городской Наташи, нет большой разницы в шумах. Это те, кто здесь давно, чутки на ухо. На зверя я всё свалила. На зверя. И вот оно как всё обернулось. Узнаем ли мы когда-нибудь, что случилось в ту злополучную ночь?