- Сооружение моста тоже бесполезная трата времени. Вот туннель не помешал бы. – Без обиды парировал Мали.

Я ступила в русло Непороченки и тут же поняла, почему нужен именно туннель. Ступни моих ног так и не нашли воды. Туман, который, как мы думали, клубился над рекой, на самом деле и был рекой. Увы, а я мечтала погулять по воде, ощутить её нежные касания на щиколотках. Вместо этого меня объяла ледяная зловонная морось, ноги увязли в трясине. Грязь пудовыми комками налипла на обувь, одежда не просто промокла, теперь она походила на линялый гардероб, сшитый из набора половых тряпок. Выйдя из реки, я с досадой оглядывала себя, словно побывавшую в барабане стиральной машины, куда вместо порошка чья-то проказливая рука намешала кислоты. Надо уносить ноги из этого проклятого мирка. Ничего в нём примечательного нет.

Похоже, Саша думал о том же. Порча одежды не столь бы его расстроила. Мужчины легче переживают, когда приходится расстаться с какой-нибудь полюбившейся вещицей, будь то дорогой костюм, бельё или аксессуар. Но сейчас он утратил нечто большее — тряпки, болтающиеся на наших телах, минуту назад были одним из звеньев, связующих своих владельцев с прошлой жизнью, делали нас людьми, принадлежащими законам верхнего общества. Скорее всего, теперь мы походили на жалких обитателей слоя возмездия.

- Ну вот, вы готовы к грязной работе. И переодеваться не нужно. – Пошутил Мали.

Я едва сдержалась, чтобы не броситься на китайца с кулаками. Саша пропустил замечание мимо ушей, его скучно-сосредоточенный взгляд перебегал с предмета на предмет, не находя, за что зацепиться, лишь устремляясь на меня (страшно представить, как я выглядела), он вспыхивал искорками надежды. И тогда я благодарила небеса, что оказалась не одна в этом царстве, что мне есть на кого положиться, с кем коротать унылые и страшные дни в чистилище, с кем бежать отсюда, а если не удастся — с кем разделить незавидную участь.

Что есть красота?

Я когда-то едва не упустила её, укутанную в рваньё, забившуюся под садовой скамейкой. Теперь она раскрывалась передо мною во всём своём великолепии. Никакая грязь не укроет от меня величие человеческой души и разума. Саша воистину блистал, даже разреженные краски Ада сгущались и приобретали яркость в его присутствии. «Какая же Наташа счастливица», - подумалось мне. Саша — совершеннейшее создание, гордость человечества, впрочем, как и мой Рамир.

Мали повёл нас дальше. Тропинка углубилась в другой, ещё более коварный, лес. Если роща на той стороне реки просто трещала, то новый лесок ещё и ронял ветки, причём, аккурат концами вниз. И минуты не прошло, как наши тела покрылись кровоточащими ранами. Мали оставался неуязвим.

Когда мы шли по деревянному ковру, хворост под нашими ногами елозил. Верхние веточки ломались, те, что пониже рассыпались, а самые нижние, порядком подгнившие, размазывались в зловонную жижу. Создавалось впечатление, что идёшь по болоту и вот-вот провалишься.

- Ну, как ощущения? – Мали испытывал редкое наслаждение, наши вытянутые лица до боли забавляли его.

Всё здесь для нас было ново, и с каждым шагом возрастала наша ненависть к подземному царству, где мы оказались не за содеянные грехи, а по воле коварного случая.

- Жаль тебя. – Ответил Саша. – Мы тут каких-то пару часов находимся, а уже волками хочется выть. В этом мире смерть воспринимается как дар. Я уже хочу умереть.

- Я тоже. – Включилась я в разговор. – И как ты здесь живёшь, вернее, влачишь существование?

Мали болезненно поморщился. Ему нравилось, что нам плохо. Он не ожидал перевода стрелок на свою персону.

- Очень даже не плохо. А что касается смерти…Что ж, скоро это случится. Тут я не властен. Была б моя воля, вы бы ещё пожили, но…

- А как тебе, мёртвому, удаётся оставаться в здравом, хм… почти здравом уме? – Поинтересовался вдруг Саша.

Глаза Мали поползли на лоб. Такой наглости он не ожидал. Не являясь человеком, он всё-таки не причислял себя к покойникам. Но и живым назваться был не в праве.

- Всё! – Отрезал китаец. – Экскурсия окончена. Сейчас придём на место, будете карьер рыть.

Оставшийся путь Мали пребывал в глубокой задумчивости. Мы шли за ним, сосредоточенно глядя себе под ноги, боясь упасть. Ветки ездили в жиже, что превращало наше передвижение в предприятие неприятное и рискованное.

Когда, наконец, мы вышли на опушку, перед нами вновь раскинулась равнина. Но если с холма она, невзирая на тусклость красок, и казалась грандиозной, то сейчас я её даже в посредственности определила бы с натяжкой. Если искать ей аналоги, то ничего, кроме помойки на ум не приходит. В левой стороне пейзажа топорщились груды камней, шлака и прочего мусора, всё это было облеплено мокрой грязью, утопало в ней и отвратительно пахло. Справа, нет, вру, не справа. Большую часть видимого пространства занимала пропасть — обещанный карьер.

Теперь ничто не препятствовало нашим ногам нести тела к цели быстрее. Карьер приближался, и у нас появилась возможность вдоволь наглядеться на грешных представителей человеческого рода.

Зрелище, скажу я вам, впечатляющее. Слово «уныние» для описания моих чувств это лишь сотая доля от того, что творилось у меня в душе. Окончательная смерть и полное неведение, обещанные атеистами — на самом деле не так страшны, как та участь, что выпала на долю несчастных узников чистилища. Хорошо, что они ничего не понимают, в противном случае, никто бы не стал мириться с таким унизительным положением. Даже последний трус наложил бы на себя руки.

Так мерзко мне никогда не было.

О люди, до чего же вы докатились?!

Постараюсь в нескольких словах обрисовать образ среднестатистического постояльца преисподней. Если вы помните портрет неандертальца из учебника по истории, вам не сложно будет представить выражение лица, в котором нет места эмоциям и переживаниям. Тупая несообразность, полное отсутствие понимания и патологическая, я бы даже сказала, патологоанатомическая неспособность думать, как свидетельство абсолютной и бесповоротной смерти разума — вот что я прочла на лицах.

Печальная картина, особенно если знаешь, что такой исход уготован и для тебя. Рука сама собой потянулась за зёрнышком, дабы убедиться, что оно на месте и ждёт подходящего момента, чтобы свершить своё предназначение.

На одежде не стану останавливаться. Серые, бесформенные лохмотья повсюду трепыхались на ветру и, порой, прикрывали только то, что разнит мужчину и женщину. Я заметила так же нескольких обнажённых женщин, стыдливо глянула на Сашу, но он успел опустить глаза.

То, что он тоже увидел возмутительное непотребство, поняла по розовым пятнам на его щеках. Как стыдно.

Все головы прятались под взбитыми, всклоченными причёсками, отчего казались огромным и неуместным завершением тощих мощей, на которых держались. Толстяков в копошащемся повсюду стаде я не заметила. Пожалуй, я была самой упитанной и впервые гордилась этим. Инстинктивно я потянулась к Саше, и он охотно принял меня в обхват своих горячих рук. Как же приятно видеть человека, касаться его, нюхать. Неужели, чтобы понять, как мы, люди, нужны друг другу, надо спуститься в Ад?

Я испытывала неописуемое отвращение, глядя на то, во что превратился род людской. Ища поддержки своим ощущениям, я запрокинула голову и посмотрела на Сашу. Мой спутник созерцал соплеменников с глубокой, вселенской скорбью в глазах. Он жалел их, казалась, хотел защитить и обогреть всех до единого. Мне стало стыдно. Я постаралась по-другому взглянуть на единоплеменников, одиноких и жалких.

Что же такое надо натворить, чтобы попасть сюда? А ведь есть миры и похуже.

Мали прочёл мои мысли.

- Тут такой контингент: закоренелые вруны, родители, отказавшиеся от детей, прелюбодеи, дети, отказавшиеся от родителей, мелкое жульё. Короче, жалкие людишки. – Китаец брезгливо сморщился. – Смотреть не на что.

- А ты в каком слое отбывал наказание? – Саша явно нарывался на неприятности. Лицо Мали вытянулось.