Я делала вид, что не замечаю его внимания.

Оля с умным видом что-то вещала целой группе молодых цыган, те с упоением внимали каждому её слову и даже есть перестали.

Юля и Алевтина, устроившиеся за спиной деда Захара, изучали вышивку на его рубашке и тихо о чём-то спорили. Юля несколько раз стучала Маше по плечу, наверняка девушкам нужен был совет художницы. Но Маша только отмахивалась от подруг и продолжала смеяться своим божественно-чистым голоском и тайком таращиться на ничего не замечающего Романа Эрнестовича.

В стороне от всех рядом с совсем юным и привлекательным цыганом сидела Дойна, та самая, что помогала Валере управлять парой лошадей. Молодые неотрывно глядели друг на друга и что-то горячо шептали.

Я поспешно отвела от них глаза, некрасиво подглядывать за влюблёнными.

Галя прямо передо мной беседовала с Ваней. Но разговор у них явно не вязался. К нам подсел вышедший из чащи дядя Селиван. Его, как и деда Захара, сегодня я увидела впервые. И не представь их мне Пенелопа Витальевна ещё утром, я всё равно бы догадалась кто из них лесник, а кто технарь-алхимик.

Под именем Селиван скрывался всклоченный тощий очкарик с зелёными выпуклыми, как у совы, глазищами. Узкое лицо оказалось побритым лишь с одной стороны, вторая, не удостоенная внимания хозяина, темнела крапинками пробивающихся из кожи щетинок. Но всё-таки, ей повезло больше — на бритой части лица пролегали две свежие царапины. Следы неудачного бритья были заметны и на шее под подбородком. Одет Селиван был достаточно опрятно. Старенькие джинсы, добротные кроссовки и зелёная ветровка, точно иностранного покроя и качества, лежали ладно и придавали технарю вид давно путешествующего учёного-геолога.

После обеда все садили картошку. Лошади уже другими орудиями делали борозды, люди кидали в них средней величины картофелины. Таким образом, мы посадили до вечера целую подводу крахмалистого овоща. Пенелопа Витальевна отлучалась в библиотеку, чтобы узнать, кому дежурить ночью в библиотеке. Оказалось — Гале. Её тут же отпустили.

Вечерняя трапеза проходила возле костра. Теперь никто не делился на группы. Даже влюблённые, держась за руки, присели подле нас с Ванечкой.

Я растроганная любовалась ими и вспоминала своего Мали, прячущегося в лесу, придумывающего способ спасти нас с Ваней. Я завидовала юноше и девушке, у них впереди долгая счастливая жизнь. Нас же с Мали поджидала смерть. Если Мали найдут — убьют. А мы с Ваней уже приговорены.

Дойна называла своего любимого Метя и вкладывала в его руки всевозможные яства, которых теперь оказалось гораздо больше, чем во время обеда.

Над костром висело три больших котла. В одном варились вареники, во втором картошка, в третьем голубцы. О разнообразии закусок и говорить не буду, только грибных блюд было выставлено не менее пяти. Но я, как и в обед, не увлекалась вкусностями, а всё больше наблюдала за сотрапезниками.

По окончании ужина все подтянулись к костру, сели вкруг него, кто-то подбросил хвороста в огонь, Роман Эрнестович и Метя взяли гитары. В руках у самого старого цыгана оказалась скрипка.

Музыка подступала тихими шагами, словно кралась из глубины чащи. Она несла в наши сердца не вдохновенное торжество, не радость и не счастье. Тяжёлый стон, рвущийся из самых потаённых уголков души, выплеснулся на таёжные просторы и всколыхнул наши сердца. Цыганки подхватили мотив, затянули песню. Трепещущий звон ожившего бубна, подбадриваемый серебристым трепыханием монисто вздрагивающей в медленном танце Дойны, словно копьём пронзил мрак наползающего вечера.

Моя голова упала на грудь, я прижала к себе всхлипывающего Ванятку. Мы знали этот мотив, помнили. Наши с Ваней губы зашевелились, вторя чарующей музыке, полушёпотом произнося слова чужого языка.

Я видела, что цыгане, я насчитала двадцать шесть человек, украдкой поглядывают на меня. Я смотрела открыто, тоже изучала их, всегда и везде пришлых людей. Это были, как сказал бы Мали, классические цыгане — красивые, чернявые, воля и непокорность каждого их жеста вызывали уважение. Если не считать старика, Роман Эрнестович выглядел самым старшим. Остальным я в среднем дала бы лет двадцать пять. Четверым, наверное, чуть больше. Дойна тянула от силы на двадцать. А её дружку Мете я бы и шестнадцать определила с большой натяжкой.

- Дойна, - я прекратила подпевать и бесцеремонно отвлекла девушку от танца и одновременного любования Метей, - а сколько ваших осталось в кибитках?

- Только кони. Но они не в кибитках, а возле. – Ответила Дойна и тут же повела плечами, отдаваясь музыке, и улыбаясь восхищённо глядящему любимому.

Возраст цыган навёл меня на мысль, что в Непорочное прибыл не целый табор, а лишь его малая часть. В любом цыганском сообществе всегда полно детей и стариков. Здесь был лишь один представитель старшего поколения и ни единого ребёнка.

- Дойна…

- Что?

- А ничего. Извини. – Я решила не задавать больше вопросов. Какой бы симпатичной мне не казалась эта девушка, она одна из них. Если это не табор, значит избранные табора, его посланники для великой миссии, незаменимый элемент священного ритуала. Не чаяла я и никогда бы не поверила, что среди моих убийц окажутся представители этого дорогого моему сердцу народа.

Грустная песня, сменилась жизнерадостным напевом. Тревожно и экспрессивно взметнулись цветастые шали. К Дойне присоединились три её соплеменницы. В дымке белой ночи замелькали грациозные фигурки, радостно зазвенели монисто, вихрем взвились широкие юбки. Даже огонь потрясённо отпрянул под напором ветра, рождённого танцем. Смена декораций, которая должна была обрадовать меня, возымела прямо-противоположное действие – я не могла смотреть на разгорающуюся безумную оргию. Мне казалось, что алые языки буйствующего пламени, ранят меня в самое сердце.

Превозмогая растекающуюся по нервам боль, я попросила Пенелопу Витальевну отпустить нас с Ваней домой, сослалась на то, что ребёнок едва на ногах держится от усталости. Ванечка в подтверждение моих слов шумно вздыхал, как и мне, ему приходилось несладко. Директриса подошла к деду Захару и что-то коротко шепнула.

- Ваня, сможешь поддержать маму на лошади? – Захар хитро улыбнулся, блеснул нереально синими глазами.

- Конечно. – Тень удивления и восторга, ободрила черты моего сына.

- Ну, смотри. Лошадка знает, куда ехать. Достанете до места, поможешь маме спуститься и отпустишь Жасминку мою домой. Понял?

- Ага. – Оживший Ваня, напыжился от своей значимости. Резкая перемена в ребёнке помогла мне успокоиться. Я видела — он хочет доверять этим людям, старается. Что ж, я защищу его, не позволю впасть в заблуждение.

Дед Захар кликнул Жасмин, тихо поговорил с нею, прижавшись лоб в лоб, что подтвердило его шаманскую природу, подвёл к нам.

Только я подумала, как взобраться в седло на такую верхотуру, сильные руки подхватили меня и усадили.

Я посмотрела вниз, оказалось, Роман Эрнестович успел позаботиться. Сейчас он высаживал Ванечку. Невольно я обернулась к костру и тут же нашла искомое: Маша впилась в меня злобным взглядом. Вот и выплеснулась наружу её зловредная сущность. Красавица, ничего не скажешь! Смотреть тошно.

Дед Захар шлёпнул лошадь, и та пошла небыстрым шагом. Ванечка аж задохнулся от удовольствия, не скрою, мне тоже нравилось наше верховое путешествие. Ближе к избе Жасмин принялась подозрительно крутить головой и потряхивать ушами. В какой-то момент, испугав нас, лошадь заржала, будто бы предупреждая кого-то. Я и сейчас помню её крик, страшный, протяжный, совсем не лошадиный. Чувство дикого ужаса пробудил во мне этот истошный вопль в сумраке дремлющего леса.

Мы прибыли. Ваня легко спрыгнул с конского хребта, подвёл Жасмин впритык к избе. Я выползла из седла, неуклюже хватаясь за брёвна.

- Пойдём к Мали. – Предложил мне сын.

- Нет. – Я очень хотела повидаться с Мали, но уезжая с поля, слышала краем уха, как Пенелопа Витальевна предложила остальным повеселиться ещё минут двадцать и расходиться. Чтобы она подумала, не застав нас дома?