- Я и сама в него чуть не влюбилась. Слава Богу, Петька уже жил в моём сердце. Он друг Рамира, работает в типографии. И то, еле устояла. А твоя Надя вот не справилась с собой… Да только оно, действительно, безнадёжное. Вообще-то у цыган неверность дело, встречающееся нередко. Но не в клане Рамира. Там с этим строго. Он, хоть и осквернён, традиции семьи чтит свято. Мне мой Петенька много рассказывал о Рамире. Таких парней, как этот цыган, один на миллион…

- Что значит осквернён? – Может, я ослышалась?

- Он осуждён своим племенем и выдворен из табора. Для всех своих собратьев он умер. Для них позор общаться с ним, нельзя даже смотреть в его сторону. – Таня полезла в карман за второй сигаретой.

- Что же такого он сделал?

- Девушку свою убил.

Мне показалось, что ноги мои стали бетонными. Я не на шутку испугалась за Надю, а Таня тем временем продолжала:

- Правда, вина Рамира оказалась надуманной. Через какое-то время нашёлся настоящий убийца. Но только Рамир всё равно теперь цыган-одиночка, его выгнали без права возврата. Жена его теперешняя нашла его умирающим. Отмыла. Накормила. Наплевав на общество с его предрассудками, взяла в мужья цыгана и к тому же бомжа. Там такая любовь. Поругались они из-за книги. Но скоро всё закончится — книга будет напечатана, и он вернётся в семью…

- А как же Надя? – Глупо было спрашивать.

- Надя твоя умная девушка, умная и честная. Она всё понимает и ни при каких обстоятельствах не воспользуется ситуацией. Да и то, что они делают и мой Петюша вместе с ними — святое дело.

Я вспомнила, как поспешно Надя спрятала от меня книгу. А меня, значит, это «святое дело» никаким боком не касается?

- А ты читала?

- Я верю на слово, и ты поверь.

- Постараюсь. – Пора было расходиться, но я подозревала, что Таня не всё сказала, что собиралась.

- Ну, что, успокоила я тебя? – Похоже, она передумала вводить меня дальше в курс дела.

- Отчасти. Мою сестру ждут страдания, она уже мучается, а мне придётся бессильно наблюдать за её терзаниями. Я не могу ей помочь.

- Никто не в силах. Но Надя не из тех, кто способен руки на себя наложить. Уже одно это добавляет оптимизма. Не так ли? – Она впилась в меня глазами, я едва не отпрыгнула подальше от девушки. Неужели Таня знает о моём безрассудном поступке? – Что ж, мне пора работать. Пока.

- Пока. – Я медленно пошла к рынку, хотела купить апельсинов Саше и его друзьям. Это, дневничок, стереотип такой — если идёшь в больницу, так обязательно тащишь с собой или банку варенья, или сетку апельсинов. Кстати, у киношных героев тоже такая традиция есть. Непонятно, кто от кого заразился, мы от них, или они от нас.

Саша сегодня чувствовал себя настолько хорошо, что выплясывал в середине палаты гопак. Мы с его товарищами ему хлопали. Я любовалась им, он видел это, его бездонные глаза поглощали меня целиком, и я тонула в них, счастливая и беззаботная, забывая о тревогах, связанных с сестрой.

Проведя в больнице активных и весёлых три часа, я поспешила удалиться, боясь, что скоро заявится Сашина семья. Убегая, пообещала, что завтра приду пораньше.

Остаток дня провела на берегу в шезлонге с книгой в руках. Больше не боюсь встречи с Максимом. В дом ушла к вечеру из-за комаров. Они тут размером с теннисный мячик. Шучу, конечно, но если судить по их громогласному жужжанию и укусам, можно так подумать».

И как я могла забыть, что сегодня воскресенье?

Утром я вошла в Сашину палату, а там…

Меня уже ждали. Я не узнавала ставшую родной просторную светлую комнату. От избытка народу она потемнела, теперь больше озаряясь переизбытком чувств дружного семейства, наконец, поймавшего меня.

- Знакомься, Наташа, это мои родственники, - хитро улыбнулся Саша и подвёл ко мне, ни живой ни мёртвой, женщину удивительно красивую и потрясающе с ним схожую. – Это моя мама Елизавета Абрамовна.

- Очень приятно. Наташа. – Пролепетала я, пожимая педантично ухоженную руку и вдыхая тонкий аромат фиалковых духов.

- Папа, Иван Яковлевич. Сестра Римма.

Я приняла рукопожатия смуглого Сашиного отца и зеленоглазой сестры.

- Дедушка Абрам, бабушка Анна. – Ко мне приблизились стройный старик со странной причёской и очень милая бабулька в шляпке, пожалуй, самая свойская личность из всей высокородной компании.

- Это бабушка Руфь. Вы знакомы.

Я улыбнулась, бабушка Руфь добродушно качнула головой.

- Тётя Сара и дядя Лука. – Мужчина добродушно улыбнулся, женщина смерила пристальным изучающим взглядом.

- А вот и мой кузен. Его зовут Иосиф.

В палату влетел запыхавшийся взъерошенный молодой человек очень благодушного вида.

Я краснела, бледнела, жала руки и затравленно улыбалась, всецело ощущая себя не в своей тарелке, будто откусываю от чужого пирога.

- Это не все, - «обрадовал» меня Саша. – Остальные придут вечером.

«Слава Богу, к этому времени меня здесь не будет», - подумала я удовлетворённо.

Имена тех, кто есть, уже улетучились из моей памяти, а запоминать новых, тем паче, если их зовут так же диковинно...

Все расселись. Кто на стулья, кто на кровати, любезно предложенные Сашиными соседями в качестве сидений, кто на подоконник и тумбочки. Меня Саша усадил рядом с собой. И пользуясь тем, что при посторонних, я не стану его отталкивать, обнял за плечи. По благосклонным взорам Сашиных родичей я поняла, что наш с ним союз — дело решённое. Одна только бабушка Руфь глядела на меня упреждающе, напоминая взглядом о данном обещании не обижать её внука.

Сашина семья, несмотря на всю внешнюю неприступность, оказалась оживлённой и на удивление весёлой. Скоро я расслабилась и беззаботно болтала то с Иосифом, то с Риммой. Римма, как и я, через год планирует закончить школу десятилетку, Иосиф — студент третьего курса Одесского Политехнического института. Общий язык с ними я нашла сразу, они так старались отвлечь меня от смущения, что Сашины, время от времени вставляемые, ободрительные реплики теперь оказались лишними.

Я не заметила, как пролетело время. Бабушки Анна и Руфь извлекли из сумок кучу всевозможных вкусностей, дедушки и папа сдвинули тумбочки со столом, подтащили кровати. Недовольные поначалу таким самоуправством медсёстры были радушно приглашены на обед. Собралась шумная и разношёрстая кампания, в которой для меня определили самое почётное место.

Я чувствовала, как бросают на меня украдкой взгляды бабушки и мама, как замолкают мужчины, лишь только я скажу слово. Даже медсестрички относились ко мне с особым почитанием.

Я думаю, что не заслужила таких почестей. Я не хочу ничем выделяться. А ещё — такое положение дел обязывает меня пересмотреть своё отношение к Саше, и, наконец, честно признаться себе, что люблю его беззаветной и преданной любовью, что не мыслю дальнейшей жизни без него, что его родные уже сейчас дороги мне, потому что он моё счастье, а, значит, и они тоже.

Вечером к нам присоединились дедушка Иаков, тётя Ребекка, дядя Рувим и два их сына Стас и Сергей. Стало ещё веселей, а о пространственном дефиците и говорить не буду: Стас и Серёжа попросту приземлились на коврик, а их отец оседлал какое-то приспособление для медоборудования. Меня ещё теснее вдавили в Сашу, отчего я млела и нередко уходила в себя, прислушиваясь к биению его благословенного сердца, которое билось теперь для меня одной.

Дедушка Иаков по дороге в больницу забежал на рынок и купил два килограмма креветок. Мы продолжали общаться, одновременно отдавая должное дарам Чёрного моря. Я уже вовсе не стеснялась и старалась более всех. Люблю креветок до умопомрачения».

Сегодня встала, нет, вскочила, в шесть. Раньше мне везло на цифру тринадцать, но не сейчас. Этот знаменательный день, тринадцатое июля, я запомню надолго. Первым, с кем я встретилась, и, надо сказать, жаждала этой встречи, как полярник лета, был унитаз. Моё общение с этим предметом санитарного быта происходило в течение всего дня с пугающей регулярностью — до настоящего момента раз тридцать. Меня рвёт нещадно, силы от этого не прибавляется. Боюсь, что скоро не смогу подняться с кровати. В последний раз, проходя мимо зеркала, увидела в нём зелёного человечка с покрасневшими глазами и представила себе радость уфологов, попадись я им. Вмиг утащили бы в свои лаборатории для опытов.