Однажды мне приснился крайне неприятный сон: я видела Рамира с другой женщиной чуть моложе и гораздо красивее меня. Следующая ночь тоже не порадовала, в новом сне я хоронил Рамира. Сны превратились во вторую сторону моей жизни, по несколько раз в неделю я хоронила кого-нибудь из близких, в остальное время получала на блюдечке явные свидетельства супружеской измены. Сны выматывали меня, доводили до исступления. Сначала начались недопонимания, потом ссоры.

Понятие «мы» кануло в Лету, теперь каждый из нас существовал отдельно. С Рамиром тоже что-то творилось. Сразу по переезду он снял будку напротив Нового рынка, обзавёлся клиентурой и уже через какое-то время процветал. Его маленькое хозяйство блистало беспримерной опрятностью. Но, как-то, посетив место работы мужа, я обнаружила первые признаки неопрятного попустительства, дальше — больше.

Рамир снова опускался, и я не в силах была вытянуть его из трясины, в которой он вяз. Моих увещеваний он не слушал, более того, он их даже не слышал. Ушёл в себя, стал задумчивым, отрешённым. Пределом моему терпению стало его ежевечернее уединение на кухне и корпение над какими-то листами.

- Что это ты делаешь? – Спросила я его.

- Книгу пишу…

О Боже!

Как же я могла забыть слова его матери. Она ведь предупреждала. В один миг я забыла все обиды: и те, что реально имели место, и то, что я выдумала. Я пала к ногам мужа и взмолилась.

- Рамир! Заклинаю тебя, я всё для тебя сделаю, всё, что попросишь. Я стану твоей рабыней, твоей тенью, только оставь ты эту книгу. Пожалуйста.

Он смотрел на меня удивлёнными непонимающими глазами. Но взгляд этот сказал мне гораздо больше, чем собирался. Рамир, как и прежде, любил меня, его чувства ни сколь не ослабли под напором моей раздражительности.

Он ничего не ответил мне.

С того дня сны перестали меня мучить, но их сменила ещё более безжалостная явь. Рамир продолжал писать свою книгу, я коршуном кружила вокруг него, мешая, перебивая, требуя внимания. Однажды он заявил, что больше так не может, и, собрав сумку, ушёл к другу. Две недели я терзалась, но потом решила, что пришла пора помириться и принять Рамира таким, каков он есть. Пусть пишет свою книгу. Авось, что-нибудь получится.

Я приехала к Новому рынку, уверенным шагом направилась к мастерской мужа и…

Бешенство обуяло меня, не знаю, как сдержалась, не бросилась в бой с соперницами. Их было целых две. Одна, правда, немного чуралась цыгана, зато другая буквально поедала его своими жадными глазами. Я поняла этот взгляд и пошла прочь.

Мне бы присмотреться к мужу, он-то оставался прежним. Теперь я знаю, Рамир любил меня до последнего вздоха.

Где он сейчас, знает ли, как изнывает моя душа в одиночестве по нему, как кляну я себя, что не провела те последние дни с ним?

Книга была его путём, его судьбой. И этот последний свой путь он прошёл с другой. И случилось это по моей вине. Я должна была умереть. Моя трусость погубила две не предназначенные для этого жизни. А теперь всё вернулось на круги своя – алтарь готов, костры горят, а жертва продолжает упираться. Теперь на кону жизнь моего сына. Я не дам ему погибнуть.

Это случилось в мой любимый месяц – август. Четвёртого числа меня, ничего не подозревающую, пригласили в морг на опознание. Рамир лежал на больничной каталке бледный, как простыня, которую только что сняли с его лица. Как всегда божественно прекрасен.

- Вы, кажется, с ним в разводе? – Неуверенно спросил следователь.

- Я была и остаюсь его женой. – Ответила я каменеющим голосом.

Мне показали другие тела. Я узнала и шутника Петра, и его странную подругу Таню (перед тем, как открыть её, патологоанатом протянул мне нашатырный спирт, труп девушки был весь исколот, особенно пострадало лицо), и ту девушку, что влюблена была в моего почившего мужа. Вторую я незадолго до опознания встретила выходящей из морга.

Дальнейшее я помню смутно. Позвонила маме и на следующий день нагрянули мои родственники со всех концов света. Беспредельное горе овладело моей душой, не было слёз, стенаний и криков. Я видела лишь огромную серую стену перед собой и размытые образы, мелькающие на её фоне.

Моё сердце начало оттаивать примерно через год уже дома. Родители уладили все дела по продаже дома и забрали нас с Ванечкой. Не знаю, каким образом им удалось меня такую устроить на работу в библиотеку и как библиотекари терпели в своих рядах сомнамбулу. Но, очнувшись, я обнаружила себя среди чутких людей. Я возрождалась быстро, Ваня, так похожий на Рамира, нуждался в матери. Ради него, этой частички моего разрушенного счастья, я и вернулась. Теперь, скорее всего, ради него мне придётся уйти.

Воспоминания ввергали меня в тягостное оцепенение. А я-то, глупая, думала, что порвала с прошлым. Выходит – нет. Как и у цыган, имеется у меня должок перед прошлым, вынужденное обязательство.

Мне припомнилась фотография Наташи. Та, с траурной ленточкой, что встретила меня в вестибюле. А я ведь даже не узнала в изменившемся, исхудалом лице прежнюю мимолётную знакомую по Одессе.

Насколько Наташа смелее меня?

И её Надя тоже. Эх, девоньки, девоньки. Смельчаки уходят первыми. Перед мысленным взором промелькнули лица Петра и Тани. Они собирались расписаться. Не вышло.

Наташа, Наташенька, знала ли ты, кто придёт тебе на смену?

Знала.

Дольмен открыл тебе эту тайну. Жаль, обо мне он ничего не рассказал. Только то, что приду я с сыном и книга окажется у нас.

Стоп.

А зачем Наташа так усердно заговорила свой дом?

Неужели из-за дневника?

Несомненно, он имеет огромную ценность, но только для меня и для Наташи. Для Мали и его окружения в нём нет ничего нового.

Что же тогда?

Надо искать. И я принялась рыскать по тумбочкам и шкафам, простукивать стены и полы. Потом вспомнила, что в детстве прятала свои безделушки за одной из кафельных плиток, закрывающих вход под ванну.

А что если…

Скоро я нашла плитку-тайник. Запустила руку и нащупала что-то шелестящее, осторожно ухватила и потянула. В нескольких пакетах свёрнутая в тугой свиток хранилась бесценная рукопись.

Как я могла забыть о ней?

Наташа умышленно не упоминала в дневнике о судьбе рукописи. Не воспользовалась этим козырем, потому что поверила предсказанию дольмена. Оставила для нас с Ванечкой палочку-выручалочку. Размотав ленточку, стягивающую полиэтилен, я вынула жёлтые листы, исписанные почерком Рамира. От них шла пульсирующая сила. Прислонив к губам бумагу, я поцеловала синие строки.

В это время возня за пределами избы стала похожа на военные действия, пол под моими ногами ходил ходуном. Я скоренько вернула рукопись на место, приложила плитку к стене и выскочила из ванной. Под окном облюбованной мною спальни шла борьба – страшная, громкая, с рыками, с лаяньем и шипением.

Неужели слуги Мали что-то не поделили, или почувствовали нечто новое, не менее опасное, чем книга?

Я не решилась открыть ставни и заглянуть в окно. Но скоро затрещала дверь. Двух ударов извне хватило, чтобы она слетела с петель и разломалась на две ровные половины. Я, выбежав на грохот, едва не врезалась в огромного медведя, стоящего в полный рост.

Мишка (не мой знакомый), не встретив никаких препятствий, вошёл внутрь. Я ринулась на кухню, надеясь быстро обнаружить ножи. Но медведь опередил меня и перекрыл вход в кухню. Тогда я бросилась на выход, думая спрятаться где-нибудь в тайге.

Конечно, самонадеянно, но бывают же чудеса.

Несомненно. Но не на этот раз.

У пролома меня ждали три здоровенных волка. Сколько живу, никогда не видывала таких царственных образчиков детей природы. Ей Богу, передача «В мире животных» могла бы посвятить этим тварям целый цикл репортажей, обеспечив себе, таким образом, ошеломляющий успех. Как жаль, что я не перед телевизором, а в чаще, и эти прекрасные величественные особи глядят на меня не с голубого экрана, а из моего пространства и времени.