Беглый взгляд к фотографиям.

Нет, не могу.

Слишком дороги мне лица, запечатлённые на глянцевых снимках.

Коридор. Дверь директорского кабинета.

Я застыла.

Ах, если бы чуть-чуть отворить её и увидеть в узкую щёлочку Пенелопу Витальевну, склонившуюся над бумагами, неумело нахлобучившую на нос громоздкие очки, свой секрет от всех нас.

Куда дальше? Налево, или направо?

Одинокая и печальная я бродила в прохладных комнатах, скользила кончиками пальцев по книжным корешкам, вздыхала, вспоминая, как в первый раз переступила порог библиотеки. Почему-то меня ни капельки не удивляло отсутствие библиотекарей. Сама бы я тоже не смогла работать. Досадно было, что никто не пришёл попрощаться.

- Люба! – Позвала Галя с улицы, я выбежала на ступеньки. Слава Богу, хоть с нею прощусь.

- Галя! – Педантичная и строгая, она стала мне сестрой. Я надеялась обнять её, но Галя махнула рукой и поманила меня на тропинку.

- Бежим, там табор срывается с места.

Меня кольнула обида. Они же родственники, отчего не пришли повидать нас напоследок. Почему никто не провожает нас с Ванечкой?

Одна Патриция Витальевна с безучастным видом сидела на ступеньках. Первым порывом было сесть рядом с ней и не двинуться с места. Пусть едут, если им так хочется. Но Ванина чернявая головка уже скрылась за углом усадьбы и я, не умеющая долго дуться, ринулась за ним.

Кони были запряжены в кибитки, но цыгане не спешили рассаживаться по местам, стояли тесным кружком с библиотекарями, ожидая нас.

Роман Эрнестович и дядя Лойза отделились от группы соплеменников и пошли нам навстречу.

- Ну что, родственнички, тут наши дороги разбегаются. – Грустно констатировал дядя Лойза. - Вам в город, нам в лес. Даст Бог, свидимся ещё.

Мы обнялись сразу вчетвером. Мои глаза снова оказались на мокром месте.

- Не плачь, девочка моя. – Роман Эрнестович промокнул платком мои слёзы. – Победителям не пристало плакать.

- Я не считаю себя победительницей. Одни бы мы ничего не смогли…

- Не принижай свои способности. – Попросил дядя Лойза.

- А разве не правда? Все вы оберегали нас, наставляли, а я, вместо того, чтобы слушать, только и делала, что глупости.

- Было дело. – Дядя Лойза почесал затылок.

- Без поддержки цыган и библиотекарей, без Саши и Ванечки, я бы проиграла. А там, внизу, у меня не хватило ума даже на то, чтобы сохранить спасительную ягодку. Если б не Белочка…

- Ты отдаёшь себе отчёт, что твоя Белочка страшное демоническое создание из Преисподней? – Серьёзно спросил Роман Эрнестович.

- Да нет же! – Воскликнула я. – Она добрейшее существо. Я люблю её, а она меня.

- Вот видишь, - теперь Роман Эрнестович улыбался, - ты не закрыла своё сердце для демона, и он откликнулся на щедрость твоей чистейшей души. Много ли на земле людей, способных на такое?

- Не знаю.

- Зато я знаю. Единицы. – Роман Эрнестович вздохнул, печально посмотрел на отца. - Что ж, нам пора. Цыгане не могут долго оставаться на одном месте, душа простора просит, кони заскучали, взгляды цыганок померкли, песни утратили мелодичность.

- Прими от нас на память скромный подарок. – Дядя Лойза протянул мне что-то маленькое, завёрнутое в платочек. Я осторожно развернула ткань.

- Колечко? – Простенькое, но очень милое украшение приютилось на моей ладони. По гладким бокам, навострив ушки и вытянув пышные хвостики, спешили куда-то три аккуратно выгравированные белочки. – Спасибо.

- Надень. – Посоветовал старый цыган. – Это первая работа Рамира, для матери старался.

Вытирая слёзы, я поцеловала и только потом надела колечко. Впору пришлось.

Вслед за старейшинами к нам допустили прочих цыган попрощаться. Библиотекари не тронулись с места, словно существовал некий регламент прощания, согласно которому, их очередь ещё не настала.

- Ну, что, братья ромалэ, домой пора! – Скомандовал дядя Лойза. – По коням!

- Как домой. – Заволновалась Маша. Я услышала её громкий шёпот и посмотрела в сторону коллег.

Самая прекрасная из них выглядела сегодня лет на десять старше своего паспортного возраста. В её глазах блуждали растерянность и тревога.

– Разве у них есть дом?

Роман Эрнестович приблизился к красавице. Взял в ладони её тонкие пальчики, прижал к губам.

- Наш дом — дорога. Другого дома цыгану не надо.

Размазывая влагу по щекам, мы долго стояли с Ванечкой, прижавшись друг к другу. Табор отбывал, нетерпеливо постукивали копыта, скрипели на ухабах колёса, ветер шумно трепетал в матерчатых пологах кибиток. Лица цыган, счастливые непринуждённые, открывались навстречу свободе.

Я смахнула последнюю слезу, крепче обняла Ванечку. Он тихо переживал разлуку с недавно обретёнными родными. Мой маленький цыган уходил со мною в цивилизацию, в то время как его племя возвращалось в свою стихию. Может быть, когда-нибудь наши дороги пересекутся.

Нет, не может быть, а точно, я знаю, обязательно пересекутся.

Когда последний цветастый тент скрылся из виду, мы побрели в библиотеку.

Новое прощанье, размывчатые лица, напутствия и слёзы, слёзы, слёзы.

Мы садились в машину убитые горем. Скоро Непорочное скрылось за густыми шапками молодой листвы и из моей жизни. Навсегда.

Через несколько месяцев в моей родной библиотеке состоялась премьера книги Прокопа Ерохина «Быть, или не быть». Не знаю, как она попала в издательство. Последний её экземпляр я отдала Великому Издателю. Вероятно, он решил сделать мне подарок. Исполнить заветное желание.

После премьеры я, Ванечка и мои родители навсегда покинули городок…

Вот и закончилась моя повесть. Я закрыла последнюю страницу и подошла к окну.

Утро.

Геленджикская бухта, объятая сиянием восходящего светила, казалась сказочной цитаделью. Губы дрогнули в улыбке. Я же обещала Ване, что сказка всегда будет с нами.

Обещание сдержано.

Дом просыпался. Его обитатели звонкоголосо перекрикивались, не переживая, что могут кого-нибудь разбудить. Живя в такой красоте, невозможно подолгу залёживаться в постели. Это непростительная расточительность времени, мы рождены для радости, ничто другое не стоит наших минут, часов, секунд.

Сейчас мои родные подхватят полотенца и ринутся к морю.

Может, присоединиться к ним?

Я представила, как мой папа, соревнуясь с Ваней, понесутся впереди всех. Сердце едва не захлебнулось от счастья предвиденного мгновения. Через три коридора, на кухне, мама шумно открывала дверцы шкафчиков и гремела посудой. Планирует сообразить что-нибудь аппетитное, нет, планы составлены накануне.

Кажется, я уже слышу запах жасмина, мой любимый чай.

Минут через двадцать мама накроет на стол и забегает между окнами в ожидании голодных купальщиков. Она у меня, как пушкинская повариха, в лучшем понимании этого образа, жаждет весь мир накормить. Обладатели слабого аппетита сущее наказание для неё. Человек, который мало ест, не иначе как болен. Милая моя мамочка, весь мир я готова бросить к твоим ногам только за то, что ты есть, ты существуешь.

Лёгкий ветерок пронёсся по комнате.

У меня гости.

Я решила не оборачиваться, сделать вид, что не догадываюсь о вторжении. За спиной шумно и с аппетитом вздохнули. Мой человеческий нюх пока не разобрал, что за волшебное блюдо рождается за прозрачной дверцей микроволновки. Но обонянию моей гостьи позавидовало бы любое из земных существ.

Вдруг, позади раздался горький, жалобный всхлип. Не в силах притворяться, я развернулась.

Она сидела у монитора, вчитываясь в строки незавершённой книги. Хрупкая ручка легла на грудь. Моя подружка во всём была совершенством, увы, иногда это приносило ей больше вреда, чем пользы. С такой чуткой душой человек бы в два счёта загнулся, достаточно сходить на спектакль «Ромео и Джульетта». И в финале вынесут три трупа вместо двух. Слава Богу, Белочка не принадлежала к роду людскому.

- Что ты, милая, не плачь. – Я нежнейшим образом погладила её мягкие волосы. – Всё же хорошо. Тебе-то это известно.