Ты держишь мою дрожащую руку,

Ты жаждешь губами к губам прикоснуться

И я отношусь к тебе не как к другу,

И я не могу от тебя отвернуться.

А мимо проходят друзья с пониманием,

Но где-то мелькает презрительный взор.

И я уже знаю, наверно, заранее,

Что встречи с тобою мой чёрный позор.

Но плакать не буду, не буду спасаться

От гибели, многие так говорят.

Да, я согласна с тобою остаться.

Не примет нас Рай, я уйду с тобой в Ад.

Случилась со мною как-то странная история. До того удивительная, что если и приходит мне на ум рассказать её кому-нибудь, то уже на второй минуте повествования я останавливаюсь, лукаво улыбаюсь и делаю вид, что розыгрыш не удался. Слушатель, или слушатели, как правило, грозят мне пальцами и сконфуженно признаются: «А мы уж думали, ты того».

Положа руку на сердце, я и сама через девять лет после упомянутого события не редко задумываюсь: а было ли? Потом, щёлкаю себя по лбу.

Не сметь забывать!

Не сметь!

Было.

Ещё как было! И нет у меня права утаивать от людей то, что всех касается. Да только правда саму меня страшит. А ведь я человек не слабый, подготовленный. Но всё ж боюсь, что не поймут меня, сочтут свихнувшейся на почве долговременного и непрерывного чтения. Не хочется провести остаток дней, глядя на мир через решётки психиатрической больницы.

Да будь, что будет!

Нет сил молчать. А пройдёт ещё годок-другой, и немаловажные факты моего почти фантастического приключения сотрутся из памяти, и сама я стану воспринимать всё, как плод собственной, к слову сказать, не бедной фантазии.

Так что, вот вам! Читайте, усмехайтесь, крутите пальцами у виска.

Мне всё равно!

Верьте, или не верьте. А мой рассказ – чистая правда, без прикрас и авторских ухищрений.

Тогда мне шёл двадцать девятый годок. Да, не юная и не красавица, как привыкли некоторые читатели. Если герои не сногсшибательной внешности, так и книга им не хороша. Я так себе, как говорят: «с пивком потянет».

И не подумайте, что я себе не нравлюсь.

Ничего подобного!

Утром перед зеркалом я утопаю в своих серых глазах с чёрным ободком вокруг радужной оболочки. Люблю каждую свою веснушку. И даже ту, огромную, с неровными краями, обосновавшуюся на самом кончике моего греческого носа с горбинкой. У меня густые русые волосы, тогда я заплетала их в толщенную косу — самую большую мою гордость. Росточка я не высокого, но для моей местности сойдёт. А вот где-нибудь в Питере…

Ах, лучше не думать.

Неприятно осознавать себя лилипутом. Комплексую я по этому поводу. Что ещё? Ах да! Вот об этом упоминать не хотелось бы. Но правда, так правда.

Я полновата.

Ну, есть грешок. Люблю вкусно покушать. От сладостей с ума схожу. Страсть как обожаю пирожные, рулетики с кремом и тортики, не важно какие. Всё съем, не задумываясь. Позже, уже в раскаянии, найду тысячи оправданий своему безудержному чревоугодию. Прощу себя. А как иначе?

Такая я нынче и примерно такою была тогда, девять лет назад.

Что-то меня уносит от темы. Не знаю, с чего начать. Столько лет помалкивала, нынче же распирает от желания поведать вам то, что наболело. Простите, коли что не так.

Волнуюсь.

Зовут меня Любовь, Люба, Любка, Любаша.

Как вам угодно, я без претензий, на всё откликаюсь. Меня и сейчас нелегко обидеть. А уж тогда… Стальные нервы — вещь в наше время ценная, но не всегда действенная. Случается, так припечёт. Ну, сами знаете. И на старуху бывает проруха.

Чем сильнее человек, тем больше испытаний валится на его плечи. И глядишь, а он уж и прогнулся, и спотыкается. Так оно и со мною произошло. Вроде умная, а оказалось — дура беспросветная. Вроде смелая, а сколько раз душа в пятки уходила, и не счесть. Короче, многое я о себе самой проведала. Но не только о себе, а и о тех, кого, как думала, знаю. Например, совсем по-новому раскрылся предо мною самый дорогой мне человечек — сыночек мой, Ванечка.

Сейчас он почти что жених. А тогда ему шёл восьмой год от рождения. Чернявенький, лупоглазенький, он имеет со мною сходство не больше, чем я с Мэрлин Монро. Однако, те, кто хорошо нас знают, до сих пор любят уверять, мол, Ванюша, если повнимательнее приглядеться, вылитая я.

Чуют стервецы — приятны мне такие речи.

Враньё неприкрыто-откровенное, а сердце замирает с радостным трепетом.

Верю!

И точка!

Отчего ж не верить хорошим-то людям?

Ванечка мой всем удался: и лицом, и сообразительностью, а подрастёт и фигурой будет статен.

А как иначе?

Он ведь вылитый отец.

Ой. Не туда занесло. Эта тема, я имею в виду, второго родителя моего сыночка, тогда была наглухо закрыта, и на то имелось целых две причины: первая, моё разбитое сердце, которое начинало ныть от одного упоминания имени Ваниного отца, вторая…

Позвольте обойти стороной её обсуждение. Это сугубо личное.

Надеюсь, вы поняли, не было у моего Ванечки папы. И тогда я думала, что и не будет никогда. Он-то к мужчинам тянулся, надеялся, но я к этому лживому племени доверие исчерпала. Молилась, чтоб сын вырос честным и добрым, не в пример окружающим. Всё для того делала. Вкладывала в него душу без остатка. Жила только вперёд, не оглядываясь на прошлое. Может, и к сладостям страсть возымела, потому что есть у них свойство раны притуплять. Да только против моей болячки не было и нет средства. Потому что изменить ничего нельзя. Смерть единственное, что невозможно исправить, на кого она наложила свою печать, тому нет возврата. Ванин отец теперь принадлежал только ей, а мне приходилось довольствоваться лишь покалеченной памятью и неизгладимой из этой самой памяти обидой.

***

Если воспоминания о прошлом были мучительными, то моё тогдашнее настоящее я могу без колебаний назвать компенсацией за пережитое. Всё складывалось самым наилучшим для нас с Ванечкой образом. Мы жили в премилом городке с моими родителями, Ваниными бабушкой и дедушкой.

Чудная природа, как мне казалось, самого райского уголка планеты, скрашивала недочёты архитектуры, наполняла своим цветасто-ароматным великолепием наш быт, превращала его в бесконечный праздник.

У меня была любимая работа, любящая и всёпрощающая семья и самое главное — сын, умный и послушный. Если кто по-первости, когда мы вернулись в лоно родного дома, разбитые и потерянные, и смел шептать мне вслед всякие неприятные и несправедливые вещи, то теперь, когда и я и Ваня достаточно пожили среди горожан, нас уважали. Не было в нашей местности мальчишки рассудительнее и покладистей. О таком сыне все мечтали. Мне, как матери, все завидовали.

Может, вам показалось, что, упоминая о благополучии, я имела в виду и материальные блага. Должна вас огорчить, мы не бедствовали, но и не шиковали.

И сразу хочу уведомить читателя, что не считаю богатство преступлением, но и счастьем его не назову. Оно хорошо только в комплексе с другими радостями. А само по себе скорее беда, чем счастье.

Я, как и сейчас, работала в библиотеке по специальности, полученной в институте. И не ухмыляйтесь, пожалуйста. Оставьте при себе вопрос: «А что, для этого надо в институте учиться?».

Да, надо.

А вы попробуйте, плохо ориентируясь не то что в квантовой физике, а в физике вообще, найти среди сотни тысяч книг ту, в которой подробно рассматриваются Диаграммы Фейнмана. Да сделайте это быстро, потому что читатель торопится. А за его спиной уже нетерпеливо пыхтит любитель географии, которому срочно понадобилось написать реферат. И не о чём-нибудь из школьной программы, ему подавай Флювиальную геоморфологию какой-нибудь Замбези. И если вы в школе благоволили к географии, то после вышеназванного читательского запроса и получасового лазания по стеллажам и картотекам, тысячу раз радостно перекреститесь, что не поступили на географический факультет.