Нашли книжку?

Тогда переходите в раздел другой науки — биологии и не надейтесь, что у вас спросят о пестиках и тычинках. Жёстко и непреклонно читатель потребует что-нибудь о теории диссипативных систем.

Ага?!

Догадайтесь сначала, что этого зверя надо искать в биологии, а не в астрономии, например.

Вот чему нас учат.

Мы, библиотекари, можем плохо ориентироваться на улицах города, в лесу, даже на равнинах. Но в мире знаний, заключенных в книжные обложки, мы никогда не заплутаем. И проведём вас туда, куда вы назовёте, а если вы сами не знаете, чего хотите, мы поможем вам определиться.

И не бойтесь, вы не поляки, мы не Иваны Сусанины. С нами не пропадёте, не сгинете, а насытитесь лучезарным светом из неиссякаемой Чаши знаний. Станете тем, кем хотите стать. Воплотите свою самую заветную мечту, если она у вас есть.

Теперь поняли, чему нас учат в институтах?

Итак, работа в библиотеке доставляла мне несказанную радость. Я пользовалась уважением читателей и была на хорошем счету у начальства. Не обижали, поощряли, как только можно: и грамотами, и премиями, и словом добрым. А я и рада была стараться. Люблю книги и детишек обожаю.

У нас в детском отделе всегда царили покой и порядок. Бывает, набьётся детворы, садить некуда, а тишина, будто тихий час в детском саду. Шёпотом переговариваются, на нас, библиотекарей, глядят, как на героев сказочных.

А что?

Бытует же в народе мнение, мол, все библиотекари волшебники. И не так уж, кстати сказать, оно ошибочно.

Есть у нас, хранителей книжных, свои тайны.

Хотите их знать?

Добро пожаловать в библиотекари!

Только имеется условие одно: посредственностям мы не открываемся. Так что сюда, в библиотеку, надо не только тело волочить, но не забыть к нему и душу приложить. Иначе, будете называться библиотекарем, а секрета нашего волшебства так и не постигнете.

***

Помнится, апрель хозяйничал на дворе. Чудное время! Птичьи перепевы – услада для слуха, ароматы цветения пьянят и доводят до исступления. В самый раз отринуть правила и пуститься в наибезрассуднейшие сумасбродства.

Вот нет предмета любви, а я всё равно влюблённая до безумия!

Хожу, нос вздёрнут (мой греческий с горбинкой). Веснушки на нём пылают, пуще прежнего, а та здоровенная чуть не на половину лица расползлась. Солнцу радуются, как всё вокруг.

Ра поворотил к нам свой священный лик. Ещё день-другой, и взорвётся окрестность сочной зеленью. Ох, сердце замирает от воспоминаний.

Я в те дни как раз всего Шекспира перечитывала. Юбилей у него намечался. Хотелось отметить не хухры-мухры. Чтоб вдарить зрителя в самое сердце и наповал, пусть никогда не изгладятся из памяти людской великие образы английского гения. Наприглашала детей из школы, роли раздала, репетиции назначила. Приятно мнить себя режиссером.

Шла прогонка многообещающего представления. Не помню, какая по счёту. Я горделиво расхаживала по залу, делала замечания и с удивлением отмечала, что молодёжь к ним относится без возражений, со всей серьёзностью.

Стало быть, уважают меня.

Увы, больше, чем я сама себя уважаю.

Был некий комплекс без названия, скрытая робость, незаметная для окружающих, но мешающая жить и двигаться дальше.

Кстати, я забыла сообщить вам, о своём жизненном кредо.

«Красота превыше всего!» - вот мой девиз.

В окружающем мире надо искать красоту, взращивать её, ширить и множить. Может, потому я так самокритично относилась к себе. Я повсюду видела благословенную красоту, только не в себе.

Итак, мы репетировали. Я умилённо вслушивалась в голоса школьников.

То, что надо!

Научились, чувствуют.

Постановка обещала стать гимном воспеваемой мною красоте. Ну, в разумных пределах, конечно.

Библиотека — это вам не Большой театр.

Но стремиться надо.

Дверь зала скрипуче открылась (и когда дядя Лёня смажет её?), вошла Наташка, тоже из детского отдела.

Я грозно вздёрнула бровь. Не люблю, когда прерывают. Ребята расслабятся, сюжет скомкается. Короче, труба полная, можно распускать труппу по домам.

Мой выразительный взгляд нисколько не впечатлил Наташу.

Значит, притащилась всё мне тут портить не по своей инициативе.

- Тебя Патриция Витальевна зовёт. – Тощие плечики моей коллеги пошли к низу.

Ага! Всё-таки понимает, что разрушила великое таинство единения человечества с искусством.

- Она что, не в курсе? У меня репетиция. – Стараясь говорить ровно, я превращалась в разрастающийся пучок негодования.

Патриция Витальевна – наш директор. Конечно, ей можно, что угодно. Но репетиция – это же святое.

- Говорит, дело не терпит отлагательств. - Наташа совсем скисла.

Молодёжь за моей спиной уже перешёптывалась и хихикала. Всё очарование недавнего момента кануло в Лету. Маска именитого режиссера сползла с моей физиономии.

- Ладно. – Снизошла я. – Перерыв.

Перед директорской дверью я сделала глубокий вдох. Есть у меня слабость (или вольность) выходить из себя и перечить кому бы то ни было, даже самому что ни на есть высокому начальству. Толкнула дверь рукой (представила, что ногой) и вошла.

Патриция Витальевна сидела за своим узковатым для занимаемой должности столом, поблеклые глаза её поднялись мне навстречу. Я застыла на пороге.

Что-то вид у моей, всегда цветущей директрисы, какой-то потрёпанно-усталый. А вечно розовые щёки непривычно бледны. Мне даже показалось, что Патриция Витальевна похудела.

Смущение моё быстро прошло. Никакие перемены во внешности директрисы и доводы не убедят меня в необходимости прерывать почти генеральную, как я только что решила, репетицию. Если Патриция Витальевна не выспалась, или не с той ноги встала (что с нею случается по несколько раз на месяц), или даже прихворнула, это не повод отрывать меня от важной работы.

- Мне там пришлось генеральную репетицию прервать. – Начала я, подозревая, что Патриция Витальевна запамятовала о таком серьёзном событии в сегодняшнем библиотечном расписании. Я небезосновательно рассчитывала увидеть раскаяние на её лице. Но директриса и не думала раскаиваться, напротив, черты её вдруг приобрели жёсткость.

- Забудь о Шекспире. Я отправляю тебя в длительную командировку.

- Что?! - Я не верила своим ушам. – Не имеете права!

- Очень даже имею. Есть обстоятельства, при которых это возможно. В Кодекс законов о труде загляни.

Меня как громом поразило, а вдобавок молнией шибануло в самое темечко. Я ненавижу командировки, знать их не хочу, всегда нахожу вескую причину (и сотню веских про запас), чтобы не ехать.

- И не говори мне, что у тебя ребёнок заболел, родители уехали в другую страну, сестра выходит замуж (у меня была и есть младшая сестра, она уже целую вечность проживала вне родительского дома), а ты умираешь от чесотки. Сейчас это не пройдёт. – Патриция Витальевна уставилась на меня изучающим взглядом и прикусила карандаш. Ненавижу прикушенные ручки и карандаши, от них слюной воняет, за версту слышно. По гороскопу я собака, нюх у меня отменный.

Я задумалась, через секунду меня осенило, но Патриция Витальевна первая успела открыть рот.

- Даже если у тебя самой свадьба назначена на ближайшую субботу - не прокатит. Завтра ты отправляешься в дорогу. И баста!

Я печально глянула в окно. Прелести весны пришёл конец. Вернее, я ослепла, утратила способность видеть красоту окружающего мира. А ещё несколько минут назад мне казалось, что ничего не в силах нарушить моё счастье.

Взявшись за грудь в области сердца, словно за соломинку, я рухнула в кресло, расположенное в метре позади себя. Патриция Витальевна равнодушно наблюдала мой искусный пируэт к креслу.

Вот стерва! Совсем нет жалости к больному человеку.

- И надолго? – Собственный убитый голос даже моё сердце заставил дрогнуть. А директриса только грустно улыбнулась, покосилась на часы, что-то прикинула и изрекла то, что обернулось для меня новым раскатом грома.