––Баааарин! На кого ж ты нас покиииинул, отец родной!!!

Лиза не обернулась. Она смотрела на дядюшкино лицо — покойное, как бывает только тогда, когда душа уже покинула тело, всесте с жизнью, освободив его любых мирских терзаний. Лиза опустила ладонь на чуть приоткрытые глаза дяди, постаралась сложить его руки на груди, как подобает. От чего-то на этом все мысли в её голове закончились, и она в растерянности взглянула на дверь.

В кабинете уже толпились слуги. Кухарка хлопотала над бледной причитающей Марфой, горничная крестилась, а двое лакеев с нескрываемым любопытством рассматривал комнату и покойного.

––Барыня, нам бы перенести Афанасия Петровича на кровать. А то ведь, так и закоченеет. ––обратился к ней Архип, один из лакеев.

Лиза постаралась привести мысли в порядок. Вспомнив любимые слова дядюшки: «долг – превыше желаний, разум – превыше эмоций», - Лиза выдохнула, решительно развернулась и ответила.

––Да, Архип, перенесите дядюшку в его покои. Отправьте посыльных за лекарем и гробовщиком…. И пошлите кого-нибудь сообщить в университет. Я пока воспользуюсь дядюшкиной связью и отпишу в Зимний.

Глава 3

Двусторонний журнал теперь лежал в верхнем ящике, под стопкой счетов и какой-то греческой грамматикой.

Лиза положила его перед собой, открыла левую сторону — чистую, для исходящих посланий — и взяла перо. Она понятия не имела к кому обращается, и какой уровень формальности допустим. Решила, что получатель корреспонденции, простит ей отсутствие учтивости, ввиду обстоятельств. Рука двигалась сама по себе, пока мысли ещё не успели оформиться в слова.

«Афанасий Петрович Стоянов, ректор Императорского Университета Волхования и Чародейства, скончался сегодня ночью. Прошу указаний и помощи».

Она чуть помедлила и дописала внизу:«Княжна Елизавета Михайловна Стоянова».

Написанные на бумаге слова, окончательно лишили Лизу сил, буд-то окончательно сделав смерть дядюшки реальностью. Глаза начали наполняться слезами. Страницы блокнота вдруг самостоятельно перелистнулись, остановившись на стороне приема сообщений.

«На все воля Божья. Люди из дворца уже отправлены».

Лиза прочитала скупые слова в недоумении. А она еще боялась, что её сочтут недостаточно учтивой.

Кабинет дядюшки она знала с детства — ещё тогда, когда сама была ростом с тот самый стол, за которым сейчас сидела. Маленькой она часто пряталась здесь за портьерами, а папа и дядя делали вид, что совсем не замечают этого, вплоть до её эффектного появления. Здесь всегда пахло табаком, немного пылью и конечно же чарами, особенно сильные они оставляли специфический аромат, луга после дождя. Дядюшка колдовал часто, от того аромат этот, витал в кабинете всегда. Сейчас запах остался, а дядюшки не было. Это с трудом укладывалось в голове.

Лиза смотрела на стол.

Бумаги лежали не очень аккуратными стопками — дядюшка был человеком педантичным в том, что касалось чужих бумаг, и совершенно хаотичным в том, что касалось собственных. Корреспонденция была сложена отдельно: несколько официальных конвертов с печатями университетского совета, счёт от книготорговца и стопка писем, перевязанная бечёвкой без всякой системы — часть запечатана, часть уже вскрыта.

Лиза потянулась к стопке.

Отдернула руку, в неуверенности уместности чтения чужой корреспонденции. Но решив, что адресат уже не сможет с ними ознакомиться, а она его единственная наследница, Лиза решительно схватила сразу несколько конвертов.

Первые два письма оказались скучны: какой-то профессор жаловал на недостаточное финансирование его исследований, декан факультета естественных чар просил разрешения перенести экзамен. Третье было от поставщика ингридиентов, четвёртое — от дальней родственницы из Пскова, которая жаловалась на ревматизм и не забыла между строк похлопотать о месте для племянника. Лиза откладывала их одно за другим.

На пятом она остановилась.

Почерк этот она уже где-то видела— угловатый, с резкими нажимами, буквы стояли прямо, без наклона, словно их вбивали в бумагу, а не выводили. Подписи под письмом не было. в самом начале стояло обычное обращение: «Милостивый государь Афанасий Петрович».

Лиза пробежала глазами первый абзац. Потом перечитала.

Потом перевернула страницу и посмотрела, нет ли там подписи.

Подписи не было. Зато в конце второй страницы стояло: «граф В.» — и дата«Первое ноября». Значит с момента его написания, прошло менее недели. Возможно именно оно послужило причиной последнего их с дядей разговора.

Граф В.

Лиза знала одного графа В, и именно ему принадлежал этот такой же, как и его хозяин прямой и угловатый почерк.

Она поднесла письмо ближе к свече и прочла ещё раз, медленно, слово за словом.

Граф Лавр Андреевич Верский, преподаватель теории вариативности будущего, холодный и невыносимый человек, который дважды не засчитал её контрольную работу по причинам, которые Лиза до сих пор считала надуманными. Тот самый граф Верский, который единственный в комиссии высказал сомнения в «целесообразности предоставления» ей права преподавания артефакторики — этот самый граф Верский просил у Афанасия Петровича её руки.

Просил обстоятельно. Подробно, приводя массу доводов.

Лиза дочитала до конца, отложила письмо и уставилась в темноту за окном.

Доводы были, надо признать, выстроены логично. Верский писал о положении рода Стояновых, о необходимости защитить наследницу, о том, что в нынешних обстоятельствах промедление опасно. Что империи слишком необходим наш род, чтобы позволить ему угаснуть. Ни слова о чувствах — ни единого. Только обстоятельства, соображения и выводы, точно это была не просьба о руке, а докладная записка в канцелярию.

Лиза почувствовала что-то вроде обиды. Это было глупо — она сама не хотела замуж, она с трудом терпела Верского как преподавателя, и мысль о нём как о муже казалась ей примерно такой же привлекательной, как перспектива провести остаток жизни в архиве университетской библиотеки. И всё же.

Он мог бы поговорить с ней.

Просто поговорить. Сначала — с ней, а потом уже с дядюшкой. Это было бы хотя бы учтиво.

Но граф Верский, видимо, не считал её мнение существенным обстоятельством, достойным упоминания в списке аргументов.

Она сложила письмо и убрала обратно в стопку.

За дверью послышались шаги — много, не одна пара, и ритм у них был военный, чёткий, с тем особым тяжёлым звуком, который бывает у людей, привыкших ходить строем. Лиза выпрямилась.

Дверь открылась.

Первым вошёл человек в тёмном мундире без знаков различия — такие носили в Тайной экспедиции. Раньше Лизе доводилось видеть их лишь издали. За ним ещё двое, одинаково молчаливых. А следом, чуть помедлив на пороге появился граф Верский.

Он был в том же виде, что обычно на кафедре: тёмный сюртук, безукоризненно застёгнутый, пуговицы начищены и отливают серебром, идеально белый галстук выглядывает из-под воротничка. Лицо — непроницаемое. Увидев её, он не удивился, или, во всяком случае, ничем не показал этого.

— Княжна, — сказал он.

— Граф, — ответила Лиза.

Она смотрела на людей в тёмных мундирах.

— Тайная экспедиция, — заключила она. — Вы занимаетесь политическим сыском.

—Невероятная осведомленность, — съязвил Верский.––Всегда отмечал вашу любовь озвучивать очевидное.

— Ректор университета скончался у себя в кабинете. Это не дело для политического сыска.

— Вы, должно быть, удивитесь, но обстоятельства иногда сложнее, чем кажется на первый взгляд.

— Я не удивлюсь, — сказала Лиза. — Я спрошу прямо: что вы здесь делаете?

Верский прошёл к столу, мельком оглядел бумаги — именно мельком, так, что непонятно было, видит ли он что-нибудь вообще, или просто привычка — и остановился у книжной полки.

— Прямые вопросы, — сказал он, — предполагают, что собеседник расположен к прямым ответам.

— А вы не расположены?

— Я расположен к точным ответам. Это несколько другое. — Он взял с полки какой-то том, посмотрел на корешок и поставил обратно. — Скажите лучше, что вы успели просмотреть за то время, пока здесь сидели?