Его окрестили Петром — в честь деда. Лиза настояла, и Лавр не спорил. Полноправный наследник рода Стояновых, надежда империи, мальчик, в котором река узнала бы свою кровь. При дворе приняли новость с облегчением: император прислал подарки, Мария Фёдоровна — собственноручно вышитые пелёнки. Лиза принимала всё это отстранённо, думая о другом.

Она ждала, когда тело вернёт силы. И когда спустя две недели она поднялась на ноги — бледная, похудевшая, но живая, — поняла, что дальше тянуть нельзя. Дар не ждал. Он просыпался в ней всё настойчивее: по ночам она слышала Неву даже сквозь толщу каменных стен, чувствовала её течение как собственную кровь. Река звала.

Волхв, тот самый, что осматривал её прежде, явился снова. Глянул на неё, пощупал пульс, развёл руками.

— Пора, княжна. Дар созрел. Ещё месяц-другой — и он начнёт жечь вас изнутри. Инициацию откладывать нельзя.

Лиза смотрела на спящего в колыбели сына. Потом перевела взгляд на Лавра, стоявшего у окна.

— Я готова, — сказала она.

Лавр обернулся. Лицо его снова стало закрытым, но в глазах стояло то, чего она не видела прежде, — страх за неё.

Инициацию назначили на день зимнего солнцестояния, когда Нева стояла закованной в лед. Лиза стояла у проруби одна, как велел обряд: босая, в простом платье, с распущенными волосами. Волхв остался на берегу, дальше идти не решился. Лавр стоял поодаль, и Лиза знала — он смотрит, хоть и не окликает. Она обернула вокруг талии обрывок сети из дядиного тайника, и зачерпнула речную воду чашей. Горло обожгло холодом.

Река не ждала слов. Она узнала её сразу, ещё до того, как ступни коснулись воды. Лиза почувствовала этот зов не слухом — телом: тянущее, холодное, поднимающееся от лодыжек к горлу. Она опустилась, и вода приняла её без всплеска, точно расступилась и сомкнулась вокруг ледяным обручем вокруг её тела. .

Дар накатил как прилив. Не болью — давлением изнутри, будто в груди распускалось что-то огромное, слишком большое для человеческого тела. Лиза вдохнула и ощутила реку всю разом: глубину под ногами, течение, что шло с Ладоги, холод ключей на дне, гниющие баржи у причалов, сети рыбаков за Охтой. Нева текла сквозь неё, и она текла сквозь Неву. Лиза ушла под воду с головой.

Голос реки был не голосом — гулом, в котором тонули мысли. Он спрашивал. Лиза не слышала слов, но понимала: река требовала полного, без остатка, отдать ей себя, стать её языком и её берегом.

Верский в ужасе смотрел, на то, как его жена исчезает в воде. Он рванулся было к проруби, но волхв остановил его. Вдруг лед вокруг проруби, в которой скрылась Лиза растрескался и разлетелся в стороны, и вода вылетела на поверхность столбом, вынося Лизу на поверхность.

Потом всё кончилось разом. Вода опала, и Лиза осталась стоять на льду, мокрая, дрожащая, с колотящимся сердцем. Ноги подкашивались, но совершенно не чувствуя холода. Она повернулась к берегу и увидела Лавра — он уже бежал к ней с охапкой одежды, и лицо его. было белее снега.

— Лиза! — Голос его сорвался. — Лиза, обопрись!

Она шагнула к нему, упала вперёд, и он поймал её, обтер до суха и укутал в шубу.Лиза дышала часто, мелко, прижимаясь к его теплой груди, и чувствовала, как дар внутри неё улёгся — уже не враждебный, а свой, как вторая кровь.

— Получилось, — прошептала она. — Я слышу её. Всю. От Ладоги до Залива.

Лавр не ответил. Он сел прямо на лёд, держа её на руках, как держат тонущих, и прижался губами к её мокрым волосам. Лиза слышала, как он молится — одними губами, беззвучно.

Когда она подняла голову, на востоке уже светлело. Нева лежала перед ними ровная, спокойная под слоями снега и льда. Петербург стоял над ней, величественных и уверенный в собственной безопасности.

Глава 28

Вода плескалась под дощатым настилом. Лиза стояла у самого края, смотрела на серую, подёрнутую ледяным салом Неву и ждала, пока утихнет дрожь в коленях. Зима ушла, но весна еще не вступила в свои права в полную силу. Апрельская прохлада, забиралась под мантилью, лезла в рукава. Руки она нарочно не прятала: дар не шёл через перчатки.

Она разжала пальцы и медленно выдохнула в воду.

Река не ответила. Лиза прикрыла глаза и повторила про себя то, чему учил её дядя ещё до того, как она понимала смысл слов: не приказывай воде, не проси — напомни ей, кто ты. Нева знала Стояновых. Она помнила их запах, их нрав, их волю, самую их суть. Лиза опустилась на одно колено, коснулась ладонью мокрой доски, потом — самой воды. Холод впился в запястье.

— Ну же, — прошептала она. — Пониже. Чуть-чуть. Дай людям кладку положить.

Вода качнулась. Уровень у свай дрогнул, точно река перевела дух, и стал опускаться — медленно, на вершок, не больше. С берега донёсся голос десятника, сорванный ветром:

— Пошла! Матушка-река пошла! Клади, ребята, живо!

Лиза не обернулась. Она держала воду, как держат за узду упирающуюся лошадь, и чувствовала, как по позвоночнику поднимается знакомая, тянущая пустота — будто из неё по капле вытягивают тепло. В висках застучало. Она считала до десяти, до двадцати, до сорока, пока не услышала, как внизу глухо ударили первые камни в раствор. Тогда она разжала пальцы.

Нева вернулась на прежнее место с лёгким, почти довольным плеском. Лиза осталась стоять на коленях, переводя дыхание. Подол промок, кожа на ладони побелела и онемела. Она сжала её в кулак, чтобы вернуть боль, и поднялась.

— Довольно на сегодня, барыня, — сказал подошедший мастер, не глядя ей в глаза. — На вершок опустили, дальше и так справимся. Второй ряд к ночи положим.

Лиза кивнула. Говорить не хотелось: во рту стоял привкус речной воды, сладковатый и гнилой. Она пошла вдоль настила, чувствуя, как мокрый подол липнет к ногам, и думала о том, что за неделю научилась опускать Неву, но так и не поняла, как усмирить Ладогу.

Ладога была другое. Нева — своенравная дочь, капризная, в силу молодости, но всё же дочь. Ладога — старая, тяжёлая, не признающая имён и регалий. Баржи с хлебом вставали на её волнах, как щепки, и каждый потерянный день оборачивался в городе голодными ртами. Лиза пробовала говорить с озером трижды. В первый раз её окатило волной. Во второй — она потеряла сознание. В третий — услышала в ответ не слова, а низкий, долгий гул, от которого задрожали зубы, и отступила.

Она не сказала об этом Верскому. Он и так смотрел на неё последние недели как на вещь, которую надо беречь и при этом не касаться.

У дома её встретила Шурка. Девочка выскочила на крыльцо в одном платье, без шали, и сразу ухватила Лизу за холодную руку.

— Вы опять мокрая. Ванька сказал, барыня простудится, он тогда ей тоже горчичники будет на спину ставить.

— Ванька у нас теперь всё знает про простуды, — Лиза позволила увести себя в дом. — А сын?

— Спит. Два раза ел, один раз обделался, я не полезла, няньку позвала.

Лиза коротко улыбнулась. Шурка говорила о младенце так, будто он был дворовой собакой, которую ей доверили кормить, — ровно, без умиления. Это было даже легче, чем слушать нянькины восторги.

Она поднялась наверх, стащила мокрое платье, растёрла ноги жёстким полотенцем. Теперь в комнате пахло молоком, уксусом и сухими травами. Лиза подошла к колыбели. Сын спал, крошечные пальцы были сжаты в кулачки. Она смотрела на него и не чувствовала того, что, как ей говорили, положено чувствовать матери. Ни прилива слёз, ни жаркой нежности. Вместо этого внутри была тихая, почти звериная решимость: это моё, и я за него убью. Она наклонилась и понюхала его макушку. Пахло тёплым хлебом.

Внизу хлопнула дверь, и по дому прокатился знакомые тяжёлые шаги. Верский. Лиза выпрямилась, одёрнула сухое платье, которое уже успела накинуть, и пошла вниз.

Он стоял в прихожей, не снимая шинели, и стряхивал снег с воротника. Лицо у него было серое, как лёд на реке, и Лиза по этому лицу сразу поняла: день принёс то, о чём он не хотел говорить, но скажет.

— Император вступил в коалицию, — сказал Верский, не здороваясь.