Верский был у императора, когда Лизе передали. Она стояла в детской, держа Петра на бедре, и слушала Шурку, не перебивая.

— Говорят, школа твоя, — сказала Шурка, глядя в пол, — не школа вовсе, а личная гвардия одарённых, чтобы своего царя поставить.

— Кто говорит?

— Все. У Палена в доме вчера говорили, нынче уже на рынке.

Лиза прижала Петра крепче. Он завозился, потянул её за косу. Она не почувствовала.

— Своего царя, — повторила она. — Господи. Он же не спит ночами, чтобы эти одиннадцать детей не остались на улице и при этом государство получило от них пользу. А они его в цареубийцы записывают.

— Знаете Елизавета Михайловна, сложно поверить, что кому-то может быть не плевать на чужих детей, просто так, из доброты душевной.

Лиза посмотрела на неё. Шурка стояла у двери, худая, снова в мальчишеской одежке, что надевала для визитов в город, хотя и имела приличные платья. Она говорила без злости, просто констатировала факт. Но в голосе её Лиза услышала то, что сама чувствовала: обиду на вопиющую несправедливость.

— Иди к себе, — сказала Лиза. — И никому больше про это. Ни слова.

Шурка кивнула и вышла, неслышно, как всегда.

Верский вернулся затемно. Лиза ждала в малой гостиной, не зажигая свечей, и услышала его шаги ещё с крыльца — тяжёлые, неровные. Он вошёл, остановился у порога, увидел её в темноте.

— Ты знаешь, — сказал он.

— Знаю.

Он снял сюртук, бросил на спинку стула, подошёл к окну. Свет от фонаря падал ему на лицо полосой.

— Павел вызвал меня, — сказал он. — Пален постарался: слух дошёл до него раньше моего доклада.

— Что он спросил?

Верский усмехнулся — коротко, без веселья.

— Зачем мне одиннадцать детей. Чему их учат. Почему вокруг моего дома ловят людей.

— И что ты ответил?

— Правду. Что детей спасают от английских пансионов, где из них делали оружие против России. Что ловят тех, кто следит за моей женой. Что школа — не гвардия, а лазарет для покалеченных даром.

— Поверил?

Верский помолчал, потирая переносицу.

— Не знаю. Ему докладывают о моей верности — Кутайсов, ещё кто-то. И тут же приносят донесения о «странностях» моих расчётов. Будто я просчитываю не грядущее, а собственное возвышение.

Он отошёл от окна, сел на край стола.

— Он колебался. Ты бы видела. Император Всероссийский, самодержец, сидел и не знал, кому верить — другу или доносчику. Я видел, как он перекладывает бумаги, лишь бы не смотреть мне в глаза.

— И что он сделал?

— Ничего. Отпустил. Милости не лишил. Но и не защитил. — Верский поднял на неё глаза. — Это хуже всего. Если бы он защитил — Пален отступил бы на время. Если бы обвинил — я знал бы, что проиграл. А так он оставил меня без опоры, без точки отсчета. И Пален это понял раньше, чем я вышел из кабинета.

Лиза подошла к нему. В темноте она не видела его лица, только угадывала по дыханию, где он сидит. Протянула руку, коснулась его плеча. Он не отстранился.

— Что теперь? — спросила она.

— Теперь Пален будет давить. Раз он не получил отпора, значит, почуял слабину. И будет бить, пока император не поддастся.

— А ты?

— А я не могу выбирать за него. Я могу только считать.

Он накрыл её ладонь своей — сухой, горячей, несмотря на холод в доме.

— Он уже не верит никому. Это хуже, чем если бы верил Палену.

Глава 33

Письма принесли императору на серебряном подносе. Так потом рассказывали: будто не бумаги несли, а приговор, уже подписанный, но ещё не оглашённый. Пален вручил их сам, стоя навытяжку, с тем скорбным лицом, какое бывает у верного слуги, вынужденного донести на брата.

Павел читал долго. Сперва молча, шевеля губами, потом стал рвать листы из рук секретаря, переспрашивая, перелистывая, будто не верил глазам. Письма были от Верского — почерк его, обороты его, печать князя Северского, та самая, что ставилась на всех докладах. И в них — о Бонапарте, о «новом порядке», о приведении к власти молодого Александра. Играли на старом страхе Павла, повторить судьбу отца.

Лиза узнала обо всём не сразу. Ей передали через Шурку: графа вызвали к государю, и пошёл он туда без мундира, в одном сюртуке, как человек, который уже знает, что назад не придёт в прежнем чине.

Печати были настоящие. Это потом выяснил Верский, уже когда всё рухнуло: их достали через подкупленного писца, у которого хранился слепок княжеской печати. Бумаги же подделали так, что и сам Верский, глядя на них, на миг усомнился — не он ли писал в забытьи. Пален знал толк в таких делах: он не сочинял вздор, он шил из настоящих ниток ложное платье, и оно сидело как влитое.

Верского не было полдня. Лиза ждала в малой гостиной, не притрагиваясь к еде, и слушала, как в детской плачет Пётр, а нянька его укачивает, и от этого плача делалось ещё тошнее. Шурка дважды выходила к воротам и возвращалась, качая головой: нет.

Он вернулся к ночи. Лиза услышала, как хлопнула дверь, как в сенях сбросили сапоги, и вышла навстречу. Верский стоял посреди прихожей, не снимая сюртука, с лицом серым, как зола. Он не сразу её заметил, а когда заметил, не удивился — будто знал, что она не ляжет.

— Павел верит, — сказал он. — Швырнул письма мне в лицо. Не дал сказать ни слова.

Лиза прислонилась к косяку. Ей вдруг стало холодно, хотя в доме топили.

— Что там было?

— Будто я сношусь с Бонапартом. О «новом порядке». — Он усмехнулся. — Я даже не знал, что у меня такой красивый слог в письмах.

— И ты молчал?

— Я сказал: «Государь, это подлог». Он закричал: «Я дал тебе всё, а ты готовился загать мне нож в спину». И всё. Больше он меня не слушал.

Верский стянул сюртук, бросил на пол. Потом расстегнул ворот рубахи, как человек, которому нечем дышать.

— Отлучили от двора. В Михайловский и Зимний велено не впускать. От тайной экспедиции отлучен, ректорство пока оставили. Павел в тот же день велел ускорить переезд в Михайловский. — Он посмотрел на неё. — Он бежит от меня в крепость, где его и убьют. А я теперь не могу войти даже на двор.

Лиза подошла, взяла его за руку. Рука была ледяная.

Прошёл в кабинет, сел за стол, не зажигая свечи, и долго смотрел в темноту. Лиза видела его силуэт на фоне окна — ссутуленный, с опущенной головой, как у человека, который держит на плечах невидимую балку.

Потом он встал, снял со спинки стула мундир и вышел с ним во двор. Лиза не пошла следом, но видела из окна, как он развёл в саду огонь, хотя мокрый снег тут же начал гасить пламя, и как бросал в него бумаги — не письма, а свои расчёты. Они горели плохо, дымили, сворачивались в чёрные трубочки, и Верский стоял над ними, глядя, как его будущее расходится дымом над мокрой землёй.

Когда он вернулся, от него пахло гарью и снегом. Лиза ждала у двери.

— Началось, — сказал он.

И прошёл мимо неё в дом, не обернувшись.

Отлучённый от двора, Верский не ушёл со службы — служба ушла из него. Мундир он сжёг в ту ночь вместе с расчётами, и Лиза знала, что за этим не поза, а необходимость: сожжённые бумаги нельзя было больше пришить к делу, а мундир всё равно отобрали бы. Всё, что оставалось, — люди. И они остались.

В гарнизоне Михайловского замка, среди караульных, среди писарей и конюхов, у Верского ещё были верные. Они не носили его знаков, не называли себя его именем. Они просто служили там, куда он их когда-то поставил, и ждали, когда понадобятся. Теперь они стали его глазами, потому что своих глаз у Верского во дворце больше не было.

Но главным разведчиком стала Шурка.

Сначала Лиза не поняла, зачем Верский зовёт её в кабинет и сажает за стол с собой, как равную. Потом увидела: он выкладывает перед ней план замка, и Шурка водит по нему пальцем, повторяя то, что ей нашептали.

— Вот тут, — говорила она, тыкая в западный флигель, — в подвале крысы слышат, как по ночам ходят. Туда и обратно. Стучат сапогами, много.

— Кто? — спрашивал Верский.