— Крысы не разбирают имён. Говорят, один ходит мягко, как кот, и пахнет пудрой. Другой — сапогами с железом, и пахнет вином. Третий всё молчит и пахнет мокрой бумагой.

Верский слушал и записывал. Лиза смотрела на них со стороны, и ей делалось не по себе: девочка, год назад воровавшая еду на набережной, теперь читала крепость, как иные читают по книге.

Голуби приносили с крыш то, чего не слышали крысы. Шурка выходила во двор с коркой, и птицы слетались к ней, как к своей. Она замирала, склонив голову, и потом, вернувшись в дом, выкладывала на стол обрывки чужой жизни: кто приехал к Зубовым, кто вышел от Палена, у чьей кареты меняли лошадей среди ночи.

Так, по крохам, складывалась картина.

— Собираются у Зубовых, — сказал Верский однажды вечером, глядя на исписанный лист. — Почти каждую ночь. Ждут, когда караул в замке целиком будет из людей Палена.

— Когда? — спросила Лиза.

— Вскоре. Он военный губернатор. Ему нужно только дождаться своей смены караула, и тогда замок откроется заговорщикам изнутри.

Лиза смотрела на его руки — исхудавшие, с синими жилами, с обломанными ногтями, какие не бывают у кабинетного человека. Он не спал, она знала. По ночам внизу горела свеча, и Верский всё считал, всё гнул в уме какие-то невидимые ей числа.

На четвёртую ночь он поднялся к ней в спальню, когда Пётр уже спал, и сел на край постели.

— Они ударят двенадцатого, — сказал он. — Ночью. В карауле будут люди Палена. Император переедет в замок к тому времени.

— Откуда ты знаешь? — спросила Лиза.

— Сосчитал. По сменам караула, по приездам к Зубовым, по тому, как быстро Павел торопит переезд. Всё сходится на двенадцатом.

Она села в постели, натянула одеяло до груди.

— Ты пойдёшь туда?

Верский помолчал, глядя на тёмное окно.

— Если успею, — сказал он.

Лиза поняла, что это значит. Она смотрела на его профиль, на прямую линию носа, на заросшую щетиной щёку, и видела человека, который уже сделал выбор. Двенадцатого он уйдёт в замок, откуда, быть может, не вернётся. И она не станет его держать, потому что держать — значит хоронить.

— Тогда иди спать, — сказала она. — Двенадцатое ещё не наступило.

Он не лёг. Он остался сидеть, и она осталась сидеть рядом, и впервые за долгое время они говорили не о заговоре, не о цифрах, не о том, кто кого предаст.

— Когда это кончится, — сказала Лиза, — я хочу, чтобы Пётр вырос у воды. Не в Петербурге. У Ладоги. Чтобы он знал озеро раньше, чем город.

— Он и так его знает, — сказал Верский.

— Нет. Он его видел. А я хочу, чтобы он слышал.

Верский повернулся к ней. В темноте его глаза были не злыми, а усталыми, как у человека, который долго нёс камень и наконец позволил себе переложить его с плеча на землю.

— Когда это кончится, — сказал он, — мы уедем. Все трое. И пусть город сам говорит с рекой.

Лиза взяла его за руку. Он не отнял. Так они сидели до рассвета, и Пётр спал, не зная, что над его колыбелью решается судьба империи.

Финал. Часть 1

Девятого марта Лавр ушёл из дома на рассвете. Лиза проснулась от того, что в спальне было пусто и место рядом остыло: подушка с его стороны лежала ровно, не примятая, будто он не спал вовсе, а до утра сидел над бумагами.

Она накинула шаль и вышла на лестницу. Верский стоял в прихожей, застёгивая тулуп, больше подходивший извозчику, чем графу. Он давал распоряжения двоим своим людям — коротко, без интонации. Завидев её, он замолчал.

— Ты куда? — спросила Лиза.

— По делам.

— Каким делам в такую рань и в таком виде ?

Он не ответил. Подошёл, взял её за плечи, притянул к себе и поцеловал в лоб — сухо, поспешно, будто боялся, что не успеет.

— Не выходи из дома. До моего возвращения, ни шагу, поняла?

— Лавр...

— Я вернусь. — Он отпустил её и уже с порога, не оборачиваясь, бросил: — Если что, Шурка знает.

И он ушел, не через парадную, а через неприметную дверь крыла для слуг. Лиза осталась стоять на лестнице, прижимая к груди шаль, и слушала, как удаляются шаги. Ей хотелось верить, что он вернётся к вечеру.

Он не вернулся ни вечером, ни на следующий день.

Первую ночь она не спала. Вторую — ходила по дому, от окна к окну, и всё ей мерещились шаги у ворот. На третий день, одиннадцатого марта, в доме стало слишком тихо. Даже Шурка, вечно сновавшая по двору с крупой и хлебными корками, куда-то пропала. Её не было ни в людской, ни на кухне, ни на чердаке, где она разговаривала с Булкой. Лиза спросила у няньки, и та только развела руками.

–– Не видали с утра.

Потом Лиза поняла, что Шурка не просто ушла. Она исчезла. Тихо, по-своему, как умела только она, — не оставив ни следа, ни записки. И от этого в доме стало совсем пусто.

Люди Палена пришли после полудня, не таясь.

Лиза услышала их ещё с лестницы. Во двор въехали несколько всадников, потом загрохотали сапоги по крыльцу, и в сенях раздался голос — ровный, канцелярский. Она сошла вниз, подняв на руки Петра.

В прихожей стояли четверо. Старший, в мундире военного губернатора, держал в руке бумагу с печатью. За ним — трое в караульных шинелях, с оружием, но оружие не обнажали. Они пришли не как разбойники, а как власть.

— Графиня Верская? — спросил старший, не снимая треуголки.

— Я, — сказала Лиза. — Что вам угодно?

Он развернул бумагу и, не глядя в неё, будто знал наизусть, зачитал:

— По высочайшему повелению, впредь до разбирательства по делу о государственной измене графа Верского, дом на Миллионной берётся под арест. Имущество опечатывается. Вам и наследнику предписывается оставаться в доме без права выезда.

Лиза не опустила глаз.

— Покажите указ.

Старший усмехнулся — одними губами, без веселья.

— Извольте.

Он сунул ей бумагу. Лиза взяла её свободной рукой, поднесла к свету. Печать была настоящая. Подпись — не государева, а военного губернатора, но внизу стояла приписка: «по именному повелению». Всё было как положено. Слишком правильно, чтобы спорить.

— Мой муж не изменник, — сказала она.

— Это решать его величеству, графиня. А пока дом под арестом.

Он кивнул своим. Те прошли в гостиную, и Лиза услышала, как шуршат бумагами в кабинете, как обшаривают каждую книжную полку, не стесняясь скидывать книги на пол.

–– Вы знаете где находится ваш супруг?

–– Не имею никакого представления, он покинул дом еще два дня тому назад и не поставил никого в известность.

–– Для вас, лучше бы ему объявится, как можно скорее. Тогда возможно наказание падет только на него. Так, что если у вас есть возможность отправить ему весточку, отправьте.

— Что будет с ребенком? Он Стоянов, не Верский. — спросила она

–– Пока наследник останется при вас, — сказал старший. — Но без права покидать дом. Дальнейшая его судьба зависит во многом от сговорчивости вашего супруга. Негоже наследнику рода Стояновых, воспитываться изменницей.

Лиза прижала Петра крепче. В три года его уже тяжело было держать на руках, но отпустить в такой момент, было не в её силах. Ребенок захныкал, и она покачала его, не отводя взгляда от бумаги.

— А Шурка и Ваня? — спросила она. — Наши воспитанники, что живут в доме.

Старший переглянулся со своими.

— В доме, по моим данным детей благородного происхождения нет, — сказал он. — Дворовых людей мы переписали. Есть мальчонка по имени Иван. Отроковиц в списке не числится.

Лиза замерла. Шурки не было в списках. Она ушла до того, как дом взяли, — и теперь, когда всё опечатали, её отсутствие стало не пропажей, а щелью, через которую могло уйти что угодно. Или войти.

— Мне нужно покормить сына, — сказала Лиза, не давая голосу дрогнуть.

— Ступайте. Но у двери вашей комнаты будет выставлен караул. Весь двор также охраняется нашими людьми, не совершайте опрометчивых поступков Елизавета Михайловна.

Она повернулась и пошла наверх, чувствуя спиной их взгляды. На лестнице остановилась, перевела дыхание. Пётр смотрел на неё ясными, ничего не понимающими глазами, и наконец заревел.