И пошёл за Марией. Та взяла его под руку — просто, привычно, как берут вещь, которая давно твоя, — и они двинулись к выходу из залы, к левому анфиладному проёму, за которым темнел коридор.

Лиза смотрела им вслед, совершенно не слушая болтавню сенатора. Сердце стучало у самого горла. Она видела, как Мария наклонилась к нему, что-то шепча, и как рука её скользнула с его локтя на запястье.

— Прошу простить меня, Василий Андреевич, но у меня слишком закружилась голова. — нашла предлог для завершения танца.

— Мадам дурно? — сенатор услужливо подхватил её под локоть, выводя из толпы танцующих.

— Нет, — Лиза высвободилась. — Мне нужен воздух.

Она не знала, куда они пошли. Но ноги сами понесли её к тому же проёму. По дороге не глядя она схватила бокал с подноса. Затем был коридор, полупустой, с ковровой дорожкой, глушившей шаги. Двери по сторонам. Одна приоткрыта — из неё полоска свечного света.

Лиза остановилась у косяка, не дыша.

Голоса доносились глухо, но разборчиво.

— Ты не изменился, — говорила Мария. — Всё такой же. Холодный словно твоя истинная фамилия.

— Моя истинная фамилия Верский. — голос Верского, ровный и холодный. — Мария Львовна, вы просили два слова. О деле.

— О деле, — повторила она с усмешкой. — Какие дела, Лавр? Ты знаешь, зачем я тебя позвала. Ты всегда знаешь.

— Не знаю.

— Лжёте. Вы же видите вероятности, дорогой мой. Просчитайте. Что сейчас произойдёт. Что я скажу.

Тишина. Потом шорох ткани.

— Ты женился на девчонке, — голос Марии стал ниже, жёстче. — На этой… с её даром и её проклятьем. Император велел и ты побежал исполнять, как вышколенный пёс. А я смотрю на тебя и думаю: где тот Лавр, который…

— Мария, — перебил он.

— Что, правда глаза колет? Она же дитя. Наивная, пустая. Ничего не знает. Не умеет доставить удовльствия такому мужчине, как ты. Что ты с ней делать будешь, а, Лавр? Учительствовать по ночам?

Лиза закусила губу. Кровь прилила к щекам.

— Вы говорите о моей жене, — произнёс Верский. Голос его не стал громче, но в нём появилось что-то такое, от чего у Лизы по спине пошёл холод. — Я бы советовал вам выбирать выражения. Даже здесь. Даже вам.

— Даже мне? — Мария засмеялась. — А помнишь, как ты целовал меня? Здесь. В этой самой библиотеке. Мы стояли у окна и у тебя дрожали руки.

— Довольно.

— Нет. Ты помнишь. Ты помнишь всё.

Снова шорох. Шаг. Ещё шаг.

Лиза выглянула на дюйм.

Она стояла вплотную к нему. Лица Лизе не было видно — только профиль Верского, прямой, напряжённый, и рука Марии, легшая ему на грудь, на тёмное сукно мундира, пальцы растопырены, ногти бледные.

— Ты не любишь её, — прошептала Мария. — Ты не можешь её любить. А меня — помнишь, как?..

Она приподнялась на носках и поцеловала его.

Лиза увидела, как пальцы Верского сжались на её плече — не оттолкнули, нет, сжались, впились, и от этого зрелища внизу живота у Лизы вспыхнуло и опало разом: жар, тошнота, стыд. Она не могла отвести глаз. Видела, как губы Марии двигаются по его рту, как Верский стоит неподвижно, точно оглушённый, и как, наконец, — вечность спустя — он отстраняется, берёт её за запястья и отводит от себя.

— Всё, — сказал он сипло. — Уходите. Сейчас же.

— Лавр…

— Уходите.

Лиза отпрянула от двери. Бокал в её руке — откуда? — был при ней. Она поставила его на подоконник в коридоре и пошла обратно в залу, на негнущихся ногах, чувствуя, как бьётся в висках.

Музыка грянула снова.

Глава 19

В зале ноги будто отказали ей. Она остановилась у колонны, вцепившись в холодный мрамор, и стояла так, слушая, как откуда-то сбоку доносится смех, звон бокалов, чей-то голос: «…а вы слышали про графа Верского? Говорят, стережет молодую супругу…» — и слова тонули, как в воде.

Лиза оттолкнулась от колонны и пошла через залу, не разбирая лиц. Кто-то поклонился ей, она не ответила. Кто-то подал руку, она не заметила.

Она вышла в проём, к коридору, и столкнулась с ним лицом к лицу.

Верский шёл ей навстречу, один, застёгивая манжет. При виде неё он остановился, и по лицу его пробежало то, что Лиза не успела разобрать — то ли досада, то ли усталость.

— Вы бледны, — сказал он. — Где вы были?

— Там же, где и вы, — ответила она. Голос не дрожал, и она сама удивилась. — Только без интересной коспании.

Верский смотрел на неё секунду, другую. Потом перевёл взгляд на её руки — они были пусты, веер куда-то делся, — и снова на лицо.

— Идёмте. Нам пора.

— Уже? А мне казалось, вы обещали мне кадриль.

— Елизавета Михайловна.

— Или вы устали? — она вскинула подбородок. — После беседы с Марией Львовной? Она, верно, вас вымотала. Такая… пылкая.

Он шагнул ближе. Взял её под локоть — не больно, но так, что вырваться она не смогла.

— Дома, — проговорил он ей на ухо, и от его дыхания у неё по шее побежали мурашки. — Всё, что вы желаете мне высказать, — дома.

В карете он сел напротив, а не рядом. Грохот колёс по булыжнику мешался со стуком её сердца. Она смотрела в окно, но видела только его отражение — неясное, тёмное, и отчего-то от этого было ещё тяжелее.

Молчали всю дорогу.

Дом встретил их тишиной и холодом. Слуга принял плащ, и Лиза, не дожидаясь мужа, поднялась по лестнице в малую гостиную, служившую ей убежищем. Зажгла две свечи. Села в кресло у камина, где давно не разводили огонь, и стала смотреть на тёмный зев печи.

Он вошёл следом, закрыл дверь.

— Говорите, — сказал он спокойно.

Лиза подняла голову. В полумраке лицо его казалось вырезанным из дерева — резкие тени, твёрдая линия рта.

— Вы целовались с ней, — произнесла она. — С женой сенатора. В библиотеке. Я видела.

— Вы подслушивали.

— Вы меня не касались, Лавр Дмитриевич. — Она встала. — Ни разу. За все месяцы. Ни разу не поцеловали меня так, как целовали её сегодня.

Он молчал, и это молчание было хуже любого ответа.

— Она красива, — продолжала Лиза, и голос её зазвенел. — Очень. Она знает вас. Она… касается вас, будто имеет на это право. А вы стоите и позволяете. И я должна была смотреть на это, а потом ехать с вами домой и молчать.

— Лиза.

— Что, правда глаза колет? — она усмехнулась. — Вы сами просили этого брака, хотя и не при обычных обстоятельствах, и не по обыденным причинам. Но вы просили его сами. Если я вам так уж противна, могли бы найти более подходящую кандидатуру. Но вам все таки придется как-то пересилить себя и сделать наследника рода Стояновых. Вы же очень, очень верных пёс императора — Она повторила слова Марии, в надежде задеть его сильнее. — Я всё знаю. Можете не объяснять. Только не смейте после этого читать мне нотации о долге и о том, что вы сдерживаете слово.

Верский шагнул к ней.

— Вы закончили?

— Нет. — Она отступила к камину. — Зачем вы вообще притащили меня в этот дом?

Он пересёк комнату в два шага и остановился вплотную.

— Потому что, — сказал он тихо, — вы моя жена.

И тогда Лиза ударила его по груди. Кулаком. Раз, другой. Третий. Он не уклонялся, только смотрел на неё сверху вниз, и в глазах его, вместо ожидаемого гнева, разгоралось что-то другое.

Она замерла, тяжело дыша. Кулаки упирались в его грудь, чувствуя под сукном твёрдое, живое, бьющееся.

— Ревнуете, — сказал он.

Это был не вопрос.

— Что? Нет. С чего вы…

— Ревнуете, — повторил он, и угол его рта дрогнул. Потом он засмеялся. Коротко, глухо, горлом, запрокинув голову. — Господи. Елизавета Михайловна. Вы ревнуете.

— Не смейте смеяться.

— Не могу, — он смотрел на неё, и смех всё ещё тряс его, но глаза были жадные, тёмные, совсем не весёлые. — Я-то думал, вы ищете как сбежать от меня побыстрее. А вы, оказывается…

— Прекратите.

— Не прекращу.

Он взял её за лицо — двумя руками, как берут что-то драгоценное, — и поцеловал.

Она вцепилась в его плечи. Он прижал её к себе, оторвал от пола на мгновение, потом снова поставил, не разрывая поцелуя, и её спина упёрлась в холодный камин. Лиза застонала ему в рот, сама не ожидая от себя этого звука.