Присутствие Лизы в университете, с одной стороны, было оправдано дозволением покойной императрицы на преподавательскую деятельность, но вызывало много вопросов ведь назначить на должность её не успели, на то нужно было распоряжение ректора.

Первые несколько дней после похорон университет жил в странном, приглушённом состоянии. Лекции шли, трапезная была открыта, библиотека работала до девяти вечера — и всё же в этой обыденности отчетливее ощущалась тревога, как ощущается она в природе перед началом бури. В коридорах говорили тихо. В профессорской, проходя мимо, Лиза слышала обрывки разговоров, которые при её появлении прекращались.

Она не была наивной в той мере, чтобы не понимать: говорят о ней.

Про неё и говорили — про её будущее, про дар рода, про то, что теперь, когда Афанасия Петровича нет, некому тянуть её инициацию, и столице нужна защита. Это понимали все, кто хоть что-нибудь знал о Стояновых.

Но говорили и о другом.

Лиза услышала впервые в конце первой недели, в курительной комнате мужского крыла — она оказалась там случайно, свернув не в тот коридор, и остановилась за полуоткрытой дверью раньше, чем успела понять, что там кто-то есть.

— ...прочили Семёна Борисовича, — говорил чей-то голос, низкий, с хрипотцой. — Он пять лет как заместитель, всё знает, все его уважают. Кому ещё, как не ему?

— Так-то оно так, — отвечал другой, — да только, видно, у Верского руки длиннее.

Пауза. Запах табачного дыма.

— Слышал в канцелярии Его Величества говорят, он пошел выпрашивать этот пост тем же вечером, как умер Афанасий Петрович.

— Быстро.

— Очень быстро.

Лиза стояла за дверью и не дышала, задаваясь вопросом, когда бы он успел, ведь весь вечер пробыл в дядином доме.

— Я не говорю ничего определённого, — произнёс первый голос медленно, — но Верский занимается вероятностями грядущего. С родовым даром. Это ведь не просто расчёты, не просто бумаги с цифрами. Это... — пауза, — знание и дополнительные возможности. А еще эти слухи, что он может не только предсказать, но и направить. Понимаете?

— Понимаю, — сказал второй очень тихо.

Больше они ничего не сказали. Или сказали, но Лиза уже отступила назад, по коридору, стараясь не стучать каблуками о паркет.

Семён Борисович Красинцев действительно был очевидным выбором. Лиза знала его с детства — приходил к дяде по воскресеньям, пил чай, смотрел поверх очков с таким видом, будто мир в целом был ему понятен, но утомителен. Он преподавал практическую геомантию, вёл архив кафедры, знал по именам всех лаборантов. Ему было шестьдесят четыре года, и сорок из них он посвятил Университету Волхования и Чародейства.

Назначение Верского объявили через десять дней после смерти дяди.

Лиза узнала об этом за завтраком, когда Сева Ольховский бросил на стол сложенный листок университетского циркуляра и сказал «вот, полюбуйтесь», не уточняя, что именно.

Она взяла листок. Прочитала.

Граф Верский, Лавр Дмитриевич Верский, назначается ректором Императорского Университета Волхования и Чародейства по указу…

Дальше она читать не стала.

Наташа через стол наблюдала за её лицом.

— Лиза?

— Всё хорошо, — сказала Лиза и отдала листок обратно Севе.

Она взяла чашку, отпила уже успевший остыть чай и посмотрела в окно на университетский двор, где дворник сгребал мокрые листья в кучу у фонтана.

Верский. Три семестра его курса, она не забудет никогда. В аудитория с высокими окнами, от которых всегда тянуло сквозняком, всегда почему-то стоял едва уловимый запах хвои. Его манера стоять у доски — чуть боком, будто слушатели находятся где-то на периферии его внимания. И работы, её работы, которые он возвращал с пометками, короткими и неприятными. «Недостаточно обосновано». «Вывод не следует из посылки». «Потенциал есть. Реализации нет».

Она тогда думала, что он придирается. Что делает это намеренно — именно к ней, именно потому что она Стоянова, а он Верский, и между их родами старая история, о которой никто не говорит в слух, но все помнят.

Теперь она думала о курительной комнате.

О голосах за полуоткрытой дверью.

Верский занимается вероятностями. Он видит — или умеет рассчитать — то, что ещё не случилось. И дядя умер. И Верский сразу появился в его доме, и сразу подал прошение. Очень быстро.

Она не была уверена, что все это, хоть что-то значит. Но и не могла убедить себя, что ничего не значит.

Письмо пришло в четверг, в начале первой недели декабря. Флигель-адъютант императора доставил его минуя университетскую почту, устроив большой переполох, прямо к покоям княжны Стояновой.

Конверт был плотный, кремовый, с сургучной печатью — двуглавый орёл с расппавленными крыльями. Лиза знала, что открыть такие возможно, только капнув на неё кровью адресата. Уколов палец булавкой и обведя печать, она достала письмо.

Текст был коротким. Её приглашали на аудиенцию к его императорскому величеству Павлу Петровичу в ближайшую среду, в три часа пополудни. Визит будет носить неофициальный характер. Карета будет прислана к корпусу преподавательских покоев.

Она сложила письмо и положила его на стол.

За окном университета набережная блестела под фонарями. Нева была почти чёрной, темные волны недовольно бились о недавно сковавший её гранит, будто грозясь отомстить неучтивым людям за еще одно покушение на её свободу.

Лиза смотрела на беспокойную реку и думала о том, что прекрасно понимает, о чём пойдёт речь на аудиенции.

Дядя умер. Инициацию больше некому тянуть. Столица нуждается в защите. Род Стояновых — это не только она, это Нева, это беспокойная Ладога, это каждое весеннее половодье и каждый осенний шторм, это договор между водой и людьми, у которых хватило дерзости построить город посреди болот.

Ей выставят ультиматум, и больше не позволят тянуть с замужеством. Хорошо еще хоть Гриша Устюгов был здесь, и выразил готовность просить её руки у императора Павла, если понадобиться.

Она стояла у окна, глядела на чёрную воду, и чувствовала, как этот тихий ровный гул тревоги внутри становится чуть громче.

Глава 5

Павел принял княжну Стоянову в малом кабинете. Лиза стояла перед письменным столом сама, соблюдая положенную дистанцию — не ближе трёх аршин от трона-кресла, как велели придворные наставления для дам, допущенных к высочайшей аудиенции. В кабинете пахло воском и старым деревом.

Первым, к своему удивлению, Лиза увидела, одетого во все черное Верского, буд-то это у него траур. Он стоял у окна, с видом человека, которого сюда занесло случайно и который, будучи отвлечен от важных дел несколько сожалеет об этом. Лавр Дмитриевич держал руки за спиной и смотрел в сторону реки. Её темные воды ярко выделялись на фоне покрывшихся снегом набережных, будто поглощая и без того скупо подающий с хмурого неба свет. Появление Лизы Верский полностью проигнорировал, не удосужившись даже бросить взгляд в её сторону, что было, пожалуй, даже оскорбительно, и уж точно нарушало все правила приличия в общем, и нормы придворного этикета, в частности. Лиза перевела взгляд на императора.

На Павле был мундир старого покроя — без лишних аксельбантов и пышных лацканов, в духе прусской моды, которую государь почитал единственно достойной. Он не любил показной роскоши: даже на столе не было ни золота, ни хрусталя — только строгий письменный прибор из тёмной бронзы и нарочито строго оформленные часы, корпусом которым служил белоснежный мрамор.

–– Рад приветствовать вас, Елизавета Михайловна. Прежде всего, прошу примите мои соболезнования. Мы разделяем ваше горе. Смерть Афанасия Петровича огромная утрата, как для империи, так и для нас лично.

–– Благодарю вас, Ваше Величество. –– Лиза прекрасно понимала, что её позвали не для соболезнований.

В кабинете установилась молчание, нарушаемое лишь тиканием часов.

Павел кивнул. Один раз. Этого хватило, чтобы в тишине кабинета прозвучало как дозволение говорить.