У Летнего сада они замедлили шаг. Знаменитая решётка стояла уже тогда — стройная, золотая на вечернем солнце, и сквозь неё видно было, как качаются ещё редкие листья. Публики в будний день было немного: офицер с тростью, нянька с двумя девочками, господин, читавший газету на скамье.

— Здесь хорошо, — сказала Анна, взяв Лизу под руку. — Всё как прежде.

Они пошли по аллее. Анна рассказывала о даче, о том, как отец сердился на садовника, о новой горничной, которая разбила любимую вазу. Лиза слушала вполуха. Что-то в болтовне Анны было нарочитое, точно она обходила стороной главное и ждала, когда Лиза сама подведёт к нему.

Так и вышло.

— Гриша тебе не писал? — спросила Анна будто между прочим, разглядывая статую у поворота.

— Нет, — сказала Лиза.

— Странно. А он писал.

Лиза остановилась.

— О чём ты?

— О том, что он писал тебе. И не однажды. — Анна не смотрела на неё. — После твоей свадьбы он сам не свой. Я понимаю, ты не могла отказать государю, но он-то этого не понимает. Он переживает. Спрашивает, почему ты не ответила.

— Я не получала его записок, — сказала Лиза. — И не читала.

Анна наконец повернулась к ней. Лицо её было мягким, почти виноватым.

— Прости, — сказала она. — Я не хотела бередить. Просто думала, ты знаешь.

Они пошли дальше, но разговор уже не возвращался к прежней лёгкости. Анна то и дело возвращалась к Грише: как он похудел, как замкнулся, как сидит у себя в комнате и не выходит. Каждое слово ложилось на Лизу тяжёлым, липким чувством, в котором вина мешалась с раздражением.

— Я не могла иначе, понимаешь?, — сказала Лиза наконец, сама не ожидая, что скажет это вслух. –– Сама подумай, наш брак привел бы к катастрофе. Вся семья Устюговых попала бы в немилость. Тебе не удалось бы найти хорошей партии, Грише никогда не занять бы приличной должности. Вскоре вы сами стали бы винить во всем меня...

Анна покосилась на неё.

— Конечно, ты права. — Помолчала. — Только он все видит иначе. Григорий почти смирился, когда ты отвергла его пару лет назад. Но ты сама вновь дала ему надежду. Он уже считал тебя своей. Поманили мечтой, а потом жестоко разбили её, у него на глазах. Его можно понять.

Дальше они шли молча. Сад кончился, и они выбрали не прежний путь, а живой переулок вдоль канала, где пахло смолой и рыбой, где извозчики покрикивали на лошадей, а разносчик с лотком предлагал горячие пироги. Город здесь был плотнее, громче, грубее, и Лиза вдруг почувствовала облегчение — точно этот шум вытеснял из головы слова Анны.

Свист раздался откуда-то сбоку.

— Держи воришку! Держи!

Глава 15

Их едва не сбило с ног: что-то маленькое, тёмное, стремительное пронеслось между ними, толкнуло Лизу плечом и рвануло дальше. Она пошатнулась, схватилась за руку Анны.

— Господи! — Анна отшатнулась, прижимая муфту к груди. — Что это?

Лиза уже смотрела вслед. Мальчик лет десяти бежал не оглядываясь, прижимая к груди что-то завёрнутое в тряпицу. За ним, тяжело топая, бежал городовой, красный от натуги, и кричал то же самое: «Держи воришку!»

Мальчик свернул к огороженной площадке, где громоздились гранитные глыбы и стояли леса. Он вскарабкался на забор, перемахнул — и вдруг нога его сорвалась. Лиза увидела, как он повис, ухватившись одной рукой за доску, как ноги его забили по воздуху. Внизу лежали камни и штабель брёвен с торчащими сучьями.

— Сейчас сорвётся, — выдохнула Анна.

Лиза уже шла. Быстро, не думая о том, как это выглядит, подошла к ограждению вплотную. Пальцы мальчика белели на доске, лицо его было мокрым от пота и страха.

— Не дёргайся, — сказала Лиза громко и спокойно. — Смотри на меня.

Мальчик повернул голову. Глаза у него были огромные, чёрные, как два угля.

— Смотри на меня, — повторила Лиза. — Я дам тебе руку. Ты только не двигайся.

Она протянула ладонь сквозь просвет в ограждении. Мальчик замер, часто дыша, потом разжал одну руку — и вцепился в неё с силой, какой Лиза от него не ждала. Пальцы у него были ледяные, скользкие от пота.

За спиной уже гудел городовой, лез через забор, цепляясь за доски. Кто-то из людей Верского оказался рядом — Лиза краем глаза увидела, как он подсадил мальчика снизу, перехватил, потянул на себя. Ещё мгновение — и мальчишка, обмякнув, рухнул на землю по ту сторону ограды, в траву и щебень.

Он не плакал. Сидел на земле, часто дыша, и смотрел на них снизу вверх.

— Вор! — Городовой уже стоял рядом, переводя дух. — Благодарствуйте, барышни. А ты, — он ухватил мальчика за шиворот, — пошёл со мной.

Лиза выпрямилась, отряхнула ладонь о платье.

— Что он взял?

— Пирог, — буркнул городовой. — И кошелёк, кажется. Сейчас обыщем.

Она взглянула на мальчика. Тот сидел, вжав голову в плечи, и смотрел не на городового, а куда-то вбок, точно прикидывал, куда бежать.

— Отпустите его, — сказала Лиза.

Городовой уставился на неё.

— Как это отпустить?

— Я заплачу, — Лиза достала кошелёк. — За пирог и за ваше беспокойство.

Она протянула деньги. Городовой мялся, глядя то на неё, то на мальчика, потом взял, что-то проворчал, сунул деньги за обшлаг и, махнув рукой, пошёл прочь.

Мальчик, тихий во время торга, едва городовой отошёл на несколько шагов, вскочил и бросился прочь.

— Стой! — крикнула Лиза, но он уже петлял между прохожими.

— Да бог с ним, — сказала Анна. — Пойдём, Лиза, у тебя платье испачкано.

Лиза не ответила. Она повернулась к одному из людей Верского, который стоял в двух шагах.

— Догоните его, — сказала она. — Только не бейте. Мне нужно знать, куда он бежит. Поймаете, не трогайте и ждите меня.

Человек кивнул и пошёл следом — быстро, но не бегом, как ходят люди, знающие, что от них не уйдёт и заяц.

Погоня привела их к старому дому на углу переулка.

Лиза шла быстро, не оглядываясь на Анну, которая то отставала, то догоняла её, придерживая юбки и повторяя: «Лиза, это уже слишком, Лиза, куда ты?» Человек Верского, тот, что пошёл за мальчиком, ждал у чёрного хода и, увидев Лизу, коротко кивнул вверх.

— На чердаке, — сказал он. — Туда юркнул. Не ходили бы вы туда, барышня. Карп поднялся проверить, сейчас притащит.

— Спасибо, Василий Львович, но боюсь придется подняться.— сказала Лиза и, подобрав платье, ступила в тёмный проём.

Лестница была узкая, крутая, пахло мышами, прелой тряпкой и ещё чем-то сладковатым, как от подгнившего дерева. Ступени скрипели под ногами. За спиной Анна вскрикнула, наступив на что-то мокрое, но Лиза не остановилась. В двери неловко застыл один из её людей –– тот самый Карп.

Наверху, под самой крышей, было полутемно. В щели между досок бил косой свет, и в нём плавала пыль. В углу, на куче тряпья, лежал ребёнок. Мальчик, тот самый, что висел над камнями, стоял на коленях возле него, заслоняя собой, и дышал ртом, как зверёк, загнанный в угол.

— Не подходите, — сказал он хрипло. –– Отдам я вам деньги за этот пирог! Отработаю и отдам!

Лиза остановилась на последней ступени. В груди у неё всё сжалось: из кучи тряпья донёсся кашель — сухой, рвущийся, не по-детски глубокий, будто ребёнок кашлял не горлом, а всем маленьким телом.

— Кто это? — спросила Лиза тихо.

— Брат мой, — сказал мальчик. — Не ваше дело.

Из-за его плеча Лиза разглядела младшего: лет шести, бледного, с провалившимися щеками и лихорадочным румянцем. Он лежал, подтянув колени, и после каждого приступа кашля хватал воздух ртом, точно вытащенная из воды рыба.

— Он болен, — сказала Лиза.

— Да что вы говорите, мадмазель, а я бы так и в жизнь не догадался, — огрызнулся мальчик.

–– Да как ты с графиней разговариваешь, щенок! –– возмутился Карп.

Лиза жестом попросила его успокоится.

— Лекарь смотрел? –– Она спросила и сразу поняла, какую глупость спросила, откуда у маленьких оборванцев деньги на лекоря.

Мальчик не ответил. Только рука его, лежавшая на плече брата, дрожала.