Лиза опустила глаза. За окном кабинета Нева лежала тёмной лентой, широкой и безмолвной.

— Я услышала вас, государь, — сказала она, снова склонив голову в положенном полупоклоне, и сделала шаг назад, соблюдая ритуал выхода: не поворачиваться спиной к государю, пока не будет дозволения удалиться.

Павел едва заметно кивнул — этого хватило.

Лиза вышла, стараясь ступать ровно, не торопясь, как учили в свете: даже поражение нужно нести с достоинством, подобающим роду Стояновых.

Глава 6

Устюговы жили на Малой Морской, в доме узком и высоком, каких много стояло вдоль канала, — с чугунным кольцом на двери, с тёмной прихожей, где пахло сырым сукном и воском. Лиза ждала в гостиной, пока слуга докладывал, и разглядывала портрет на стене — старик в парадном мундире, с орденской лентой святой Анны.

Гриша вошёл быстро, без куртки, с неприбранными волосами, будто застали врасплох.

— Лиза, — сказал он, и больше ничего.

Она поднялась ему навстречу. Приготовила слова ещё в карете, расставила их в нужном порядке, и теперь они рассыпались. Хватило лишь на скупое:

–– Григорий, видишь ли… –– Лиза зажмурилась и перешла сразу к делу, –– Его величество не одобрил.

–– Не одобрил, что? –– в легком замешательстве переспросил он.

–– Наш брак. Он сам уже назначил мне жениха, и я не могла…

— Не могла, — повторил он, точно примеряя на вес. –– Постой, но все же еще можно исправить. Мы вполне можем сбежать хоть сегодня и обвенчаться в любой придорожной церкви. А там хоть император, хоть сам дьявол, никто уже ничего не сможет поделать.

— Это повлечет за собой последствия, к которым ни ты, ни я не готовы! Государь повелел. Ты сам представляешь, что будет, если мы воспротивимся? — Она сложила руки, разняла. — У нас нет выбора!

— У тебя никогда нет выбора, когда выбор тебе неудобен.

Сказал без злобы, и от этого стало хуже. Гриша сел в кресло у камина, провёл рукой по лицу. Лиза смотрела на его затылок, на то, как он не смотрит на неё.

— Я понимаю, — сказала она.

— Нет. — Он обернулся. — Не понимаешь. Иначе бы согласилась обвенчаться тайно. Иначе бы не пришла с этим вот так.

— Мне нужно было сказать тебе самой, а не через письмо.

— Это очень порядочно с вашей стороны Елизавета Михайловна. Простите меня за неподобающе острую реакцию. –– Взял себя в руки Петр, но в глаза Лизе больше не смотрел.

Елизавета Михайловна…Прежде — всегда Лиза. С самого детства.

Дверь в гостиную приоткрылась. Лиза увидела краешек бледно-голубого платья раньше, чем Анна вошла. Она была в домашнем, без украшений, волосы убраны просто, — и при этом глаза её сияли таким восторгом, что Лиза невольно выпрямилась.

–– Лизонька! Как я рада тебя видеть. Дай угадаю, ты пришла обсудить день свадьбы.

— Можно сказать и так Анна. Елизавета Михайловна пришла уведомить нас, что по воле государя выходит замуж за другого человека, –– ответил сестре Григорий.

Вновь произнесенное родным голосом её полное имя, едва не заставило Лизу поморщиться.

— Аня.. –– Попыталась объясниться с подругой Лиза, но слова никак не хотели находиться.

Та не подошла. Встала у камина, взяла с полки какую-то безделушку, фарфорового пастушка, поставила обратно. Несколько минут, которые показались Лизе вечностью, все молчали. В установившейся неловкой тишине слышно было шуршание ткани, стоило кому-то хоть немного пошевелиться. Первой заговорила Аня.

— Я с пяти лет знала, что ты станешь нашей. — Голос был ровным, почти безжизненным. — Маменька говорила, крёстная говорила, все говорили. Я сама себе говорила.

— Аня, прошу тебя.

— Нет, я не плачу. — Анна наконец посмотрела на неё, прямо. — Просто я хочу понять. Ты могла отказаться?

— Государь...

— Я не про государя. Я про тебя.

Лиза промолчала. Это было честнее, чем то, что она собиралась ответить.

Тишину прервал скрип двери — вошёл Дмитрий Алексеевич Устюгов. Хозяин дома держался прямо, руки за спину, лицо непроницаемо. Он поклонился Лизе с той безукоризненной учтивостью, которая хуже любого упрёка.

— Елизавета Михайловна. Рады вас видеть в нашем доме.

— Дмитрий Алексеевич. — Она ответила поклоном. — Простите, что без предупреждения, но обстоятельства сложились таким образом, что мне необходимо было увидеться с Григорием Дмитриевичем.

–– И по виду моих детей я вижу, что новости безрадостные.

–– Его императорское величество назначил Елизавете другого жениха. И она не смогла отказать. –– первой прояснила ситуацию Анна

–– Я правда сожалею. Если бы решение зависело только от меня, то я не желала бы для себя другой семьи. Вы всегда были для меня родными, и не думаю, что случившееся способно изменить мои чувства. Смею ли я надеется, что сохраню хотя бы вашу дружбу? ––– наконец Лиза смогла взять себя в руки и высказать то, что подготовила еще в карете.

— Отчего же. — Дмитрий Алексеевич прошёл к столику, налил себе вина, не предложил никому. — Дело государственное. Мы всё понимаем.

Гриша встал резко, почти опрокинув кресло, и вышел. Никто его не остановил. Отец посмотрел ему вслед, перевёл взгляд на Лизу — и в этом взгляде она прочла всё, что он никогда не скажет вслух.

— Ещё раз простите, — сказала Лиза.

— Право же, не стоит. В том нет вашей вины, — отозвался Дмитрий Алексеевич. И сделал маленький глоток.

---

Записка от Верского пришла ближе к вечеру — коротко, почерком без росчерков, без обращения: дом Стоянова доступен для владелицы, печати с комнат сняты, прислуга возвращена на место. И подпись одна буквой «В».

Лиза смотрела на записку в карете и думала, что можно было написать хотя бы «сударыня».

Дом встретил её запахом нежилым — свечным салом, залежавшимися цветами в вазе, которую забыли вынести. На лестнице стояли два человека из экспедиции, оба поклонились, один протянул ей ключи от дома и комнат.

— Всё ли снято? — спросила она.

— Как приказано. Опечатанное вскрыто, слугам разрешено покинуть их крыло и пи свободно перемещаться по дому, ваше сиятельство.

Кабинет дядюшки был точно таким, каким она его помнила, и совершенно другим. Книги стояли на полках. Стол пустой — ни бумаг, ни чернильницы. Лиза обошла комнату вдоль стены, провела пальцем по краю подоконника, остановилась у стола. Ящики выдвинуты и задвинуты обратно, но не так, как привык дядюшка: он всегда оставлял верхний чуть выдвинутым. Теперь закрыт плотно. Кто-то разбирал и складывал аккуратно, но не знал привычек хозяина.

Вся переписка изъята — она не сомневалась в этом с самого начала. Верский был весьма педантичен.

Она подошла к книжным полкам. Провела ладонью по корешкам, медленно, слева направо, читая названия вполголоса, — так она делала в детстве, когда ждала, пока дядюшка освободится. Пергамент, телячья кожа, один том в бумажном переплёте, заткнутый между двумя тяжёлыми соседями.

Боль пришла резко и без предупреждения.

Лиза отдёрнула руку, едва не вскрикнув. На среднем и безымянном пальцах левой руки проявилось два пореза, тонких, как от бритвы. Кровь выступила почти сразу, потекла по ладони. Она прижала пальцы к губам — кровь была солёная и тёплая — и обернулась к полке.

Одна из секций с тихим щелчком отошла в сторону. Не распахнулась — именно немного отошла, плавно, будто на петлях, хотя петель видно не было. За ней открылась ниша: неглубокая, выложенная тёмным деревом, заполненная бумагами, на фоне которых выделялись книга и несколько предметов.

Лиза узнала два из них сразу.

Первый — небольшой сосуд из синего стекла, запаянный воском цвета речного льда. Второй — фрагмент рыболовецкой сети, плетёной из нити, которую она не могла бы описать никаким цветом — она менялась, стоило скосить взгляд. Оба предмета дядюшка показывал ей три года назад, когда объяснял, что её ждёт. Ритуальные принадлежности инициации, хранились в роду со времён, о которых не было точных записей.