— Объявляю вас обручёнными, — произнёс священник.

Зал выдохнул. Кто-то захлопал.

После церемонии начался бал. Лиза стояла у окна, сжимала в руке бокал с тёплым вином и смотрела, как по залу скользят пары. Музыканты заиграли менуэт. Казалось сам воздух гудел от разговоров, смеха и музыки

Верский стоял поодаль, у колонны. К нему подходили, кланялись, что-то говорили. Он отвечал скупо, не меняя выражения лица. Лиза видела, как одна из дам, жена сенатора, кажется, поднесла веер ко рту и наклонилась к соседке. Взгляд у неё был любопытный и злой.

Лиза отвернулась.

Во время второго танца, полонеза, она оказалась с Верским рядом. Таков был порядок — обручённым надлежало открывать круг. Он взял её за руку и повёл медленно, как по линейке. От него пахло чем-то горьким, не то табаком, не то одеколоном, и конечно хвоей. Лиза чувствовала его ладонь у себя на талии. Тепло пробивалось сквозь шёлк платья.

— Ты держишься, как на похоронах, — сказал он негромко.

— А ты — как на строевом смотре.

Верский чуть повернул голову. Его глаза блеснули в свете люстр.

— Ну вот, уже есть чему радоваться, — он улыбнулся уголком рта. — Слова тебе ворочают.

Лиза хотела ответить, но пол повернулся под ней, и она едва не сбилась с шага. Вино тёплым комком встало в горле.

Следующий час она держалась с гостьями. Улыбалась, кивала, слушала поздравления, из которых половина звучали как вопрос. Ближе к полуночи, когда танцевать стало невозможно от усталости, она вышла из Большого зала в галерею.

Здесь было тихо. Вдоль стен тянулись белые мраморные статуи, в полумраке они походили на застывших гостей. Лиза остановилась у одного из окон и прижалась лбом к холодному стеклу. Сердце колотилось медленно и сильно, будто хотело выломать рёбра.

Следом шаги. Она услышала их за миг до того, как обернулась.

Верский стоял в конце галереи.

— Тебя разыскивает императрица. Тебе надлежит показаться перед дамами.

— Я устала.

— Я задавал вопрос о вашем самочувствии?.

Он подошёл ближе. Его тень легла на пол и накрыла подол её платья. Лиза не отступила, хотя каждая мышца кричала ей это сделать. Он наклонился — совсем близко, так, что она услышала его дыхание.

— Ты боишься меня, — произнёс он тихо, как будто констатируя.

— Нет.

— Тогда перестань дрожать и иди в зал. Не заставляй её величество ждать.

И он вновь ушел, оставив за собой последнее слово.

Она вернулась в зал, подавив возникшее из упрямства желание остаться в галлерее.

Музыканты уже настраивали инструменты, пары выстраивались для заключительного котильона. Лиза встала в первую линию, не глядя по сторонам, и почти не удивилась, когда Верский занял место напротив. Он сделал это беззвучно, как если бы весь вечер только и ждал случая подойти.

Первая фигура началась с поклона. Она присела, опустив ресницы, но всё равно видела его сапоги — чёрные, начищенные до блеска, и край белого жилета. Потом он взял её за руку, и сквозь перчатку она ощутила всё то же сухое, цепкое тепло. Он вёл её в круг, и она двигалась, как деревянная кукла на верёвочках, ноги слушались только потому, что знали порядок шагов.

— Вы не танцуете, а исполняете повинность, — заметил он, когда музыка сменила темп и они на миг сошлись лицом к лицу.

— А вы, кажется, получаете удовольствие, глядя, как я это делаю.

— Не без того.

Лиза сбилась с шага, и Верский, не сбавляя хода, поддержал её за локоть. Пальцы скользнули выше, к запястью, надавили на жилку — настойчиво, точно хотели сосчитать её пульс. Она почувствовала, как сердце подпрыгнуло и зачастило, ударившись о рёбра. Он не должен был её касаться так. Она не должна была позволять.

Во время третьей фигуры их развели в разные стороны: она пошла к одной паре, он — к другой. Лиза переводила дыхание, улыбалась чужому кавалеру, говорила что-то пустое о свечах и о том, как зима рано легла в Гатчине. Но краем глаза она искала его, и когда они снова сошлись, её ладонь уже была влажной под перчаткой.

— У вас лоб блестит, — произнёс Верский, и в голосе не было насмешки, только констатация.

— Здесь душно.

— Помнится несколько минут назад вы замерзли до дрожи. Так быстро согрелись?

Она вскинула голову. Он смотрел не на неё, а куда-то поверх, на линию её волос, как будто изучал причёску. Потом взгляд опустился ниже, к губам, и задержался на мгновение дольше приличного. Лиза почувствовала, как внутри всё сжалось, будто перед падением. Она хотела напомнить себе, что этот человек, возможно, убил её дядю. Что его руки, возможно, держали не только письменное перо и станы прелестеых дам, но и что-то куда более смертоносное. Только тело отказывалось помнить. Тело помнило только жар, который поднимался от его ладоней через шёлк и перчатки, и то, как сладко сжималось внизу живота от каждого его шага в такт музыке.

Котильон кружил, менял партнёров, возвращал их друг к другу. В последней фигуре Верский встал позади, взял её за талию обеими руками — так, что она почувствовала его грудь за своей спиной, — и повёл в медленном повороте. Дыхание его коснулось её затылка, тёплое, с горчинкой табака. Лиза закрыла глаза, и перед внутренним взором всплыло лицо дяди — серое, с провалившимися висками, каким она видела его в гробу. От этого видения её передёрнуло, она попыталась отстраниться, но Верский удержал её, и она поняла, что не может вырваться. Не потому, что руки его были сильны, а потому, что какая-то часть её не хотела этого.

Музыка оборвалась. Он выпустил её так резко, что она покачнулась. Зал зааплодировал. Верский уже отступил на шаг, поклонился — коротко, не глядя ей в лицо. А Лиза осталась стоять, прижимая пальцы к талии, где ещё горели следы его ладоней, и не могла понять, чего в ней больше: облегчения или тоски от этой внезапной пустоты.

Глава 10

До начала нового семестра Лиза вернулась в особняк дяди. Тут было спокойнее, вокруг были знакомые с детства слуги, а главное каждый её шаг не сопровождался шепотом уже не стеснявшихся студентов и преподавателей. К тому же присутствие её в университете последнее время выглядело совсем уж неуместно. Уже не студентка, еще не преподаватель, она тенью слонялась по знакомым коридорам, просиживала часы в библиотеке и постоянно ловила на себе любопытные взгляды.

Лиза стояла у окна и смотрела, как по подоконнику ползёт струйка талой воды. В доме было тихо; только где-то внизу, в людской суетились слуги . Она прижала ладонь к стеклу. На пальце непривычно поблескивал тонкий обод помолвочного кольца, с выгравированными инициалами Л.В. Стекло отозвалось холодом, и озноб пошёл от пальцев к затылку. Со дня обручения минуло три недели, а она всё не могла привыкнуть к тому, что названа невестой Верского. Невеста – слово оседало пеплом на языке. Самым тошным было, то, что по сей день она не знала ничего о грядущем браке. Примит ли она фамилию мужа, а Стояновым станет лишь её ребенок. Какое имя рода она она будет носить - Верская или Северская. Император вполне может позволить своему любимчику бастарду принять полную родовую фамилию. Или можно будет упросить его соединить имена родов - Стояновы-Северские, звучит вполне приемлемо. Дозволят ли ей воплотить свою мечту в реальность и преподавать? Хотя бы до родов, после это будет совсем уж невозможно.

Глубоко внутри её смирение, подтачивали сомнения, словно древесные жуки, маленькие но разрушительные. Верский слишком настойчиво добивался её руки. То письмо в его столе не давало Лизе покоя.

Она отняла руку и вытерла мокрые пальцы о юбку. За спиной на столе, придавленные чернильницей, лежали бумаги дяди — те, что удалось забрать из тайника в его кабинете. Все листы выглядели совершенно пустыми. Но Лиза была уверена, нужно только найти способ проявить написанное, многое встанет на свои месте. Она уже пробовала нагревать бумагу, но лишь опалила один из кончиков письма ничего не добившись. Лиза вздохнула и отложила последний лист. Все попытки проявить написанное ни к чему не привели. Она потерла переносицу, чувствуя, как закипает раздражение. Глупо было надеяться на простые средства. Дядя не стал бы прятать тайны под обычной лимонной кислотой или молоком.