— Какую? — спросила Лиза, хотя уже знала ответ.

— Антифранцузскую. Вторую. Из-за Мальты.

Он сдёрнул шинель, бросил на лавку, и Лиза увидела, что у него дрожат пальцы. Верский никогда не дрожал от холода.

— Он слушал меня полгода, — продолжал Верский ровным, ненавидящим голосом. — Полгода я раскладывал перед ним вероятности, как карты. Показывал, чем кончится союз с Англией. Он кивал. А теперь Бонапарт, черти его раздери, взял обожаемую Павлом Мальту, и все мои расклады пошли на растопку.

— Мальта — это ведь его орден, — тихо сказала Лиза. — Он не мог не вступиться.

— Мальта — это остров, — отрезал Верский. — А Англия — это петля, которую нам уже надели на шею. С нами французов разобьют, но вот наибольшую цену за это заплатим мы, а сливки снимут Англичане. Если не вмешаться сейчас, можно избежать большой войны. Франция угрожает бритам, а не России. Это их война, не наша.

Он прошёл в кабинет, Лиза — следом. На столе горела одна свеча, вокруг лежали листы, исписанные цифрами, — Верский называл это «сеткой грядущего». Лиза не понимала в ней ничего, но знала: когда он вот так смотрит на цифры, лучше не подходить близко.

— Рассчеты показывают одно и то же, — сказал он, не оборачиваясь. — Союз с Англией тянет нас в болото, из которого государь не выберется. Дружба с Францией — единственный разумный путь. Но за этот путь его убьют.

Лиза вздрогнула.

— Кто?

— Свои. Те, кто живут на английское золото и боится потерять его. Панин, Зубовы, Пален, да мололи их. Им плевать на Россию, им нужен Павел мёртвый, а на троне — покладистый сын.

Он наконец повернулся. Глаза у него были сухие и очень светлые.

— Я ищу выход в цифрах, Лиза. Пока нахожу только тот, где он умирает.

Лиза молчала. Ей хотелось сказать что-нибудь простое, что убрало бы эту тоску из его глаз, но ничего простого не было. Она смотрела на цифры, разбросанные по столу, и впервые понимала, что они не про битвы и флоты, а про смерть человека, которого Верский по своему любил, и в которого верил. Что за этими бумагами, он, каким-то непостижимым способом видит грядущие катастрофы, которые кажется только он и может предотвратить.

— Ты говоришь так, будто нет ни одного варианта, где удалось бы сохранить его жизнь, — сказала она наконец.

— Остался. Павел должен понять, что союз с англичанами — это не щит, а удавка. Нужны осторожные реформы, постепенные. Но его величество слишком любит рубить с плеча, без оглядки. Он наживает слишком много врагов, а друзей у него никогда не было.

Он подошёл к окну, отдёрнул штору. За стеклом чернела апрельская ночь.

— Уитворт, — повторила Лиза. — Ты ведь уже всё про него знаешь. Дети, которых покупали англичане, — это его рук дело.

— Знать — мало. Нужны доказательства, которые государь не сможет отбросить. А он сейчас отбросит всё.

Верский вернулся к столу, сел, не глядя сгрёб листы в неровную стопку.

— Павел наложил временное вето на любые действия против английского посольства. Ни обысков, ни арестов, ни слежки. Он боится поссориться с Англией в ту самую неделю, когда просит у неё золота на войну. Уитворт прикрыт, как щитом.

— И Тайная экспедиция теперь связана по рукам?

— Нет, — Верский поднял на неё глаза. — Связано только посольство. А тайная экспедиция — это я.

Он вытащил из-под стопки один лист, исписанный мелко, с картой на обороте. Лиза увидела на ней три креста, обведённых кругами.

— Пока Павел молится на англичан, я нашёл места, где держали купленных детей. Не тех, что ловили на улицах, а одарённых, кровь старых родов. Из них растили оружие против нас. Уитворт устроил это по-английски аккуратно: дети числились сиротами, домá — частными пансионами, учителя — гувернёрами.

— И что теперь? — спросила Лиза.

— Мы их забрали. Сегодня ночью. Четыре дома, одиннадцать детей. Они живы.

Лиза выдохнула. Она не заметила, как сжала кулаки, и теперь медленно разжала пальцы — кожа на ладони всё ещё была бледной от речной стужи.

— Ты можешь теперь показать на Уитворта, — сказала она. — Дети подтвердят.

— Они напуганы до полусмерти и конечно никогда не видели никого кроме своих покупателей и гувернеров.. Гувернёры исчезли за час до того, как мы вошли. Их предупредили. Кто-то при дворе продал Уитворту наш приход раньше, чем мы переступили порог.

Он постучал костяшками по листу с картой.

— Детей я вытащил. Но обвинить посла напрямую нечем. Император скажет: частные пансионы, злые люди, к Англии отношения не имеющие. И будет прав на бумаге.

Лиза прошла по кабинету, остановилась у свечи. Пламя качнулось от её шага, тени поползли по стенам.

— А дети? — спросила она тихо. — Куда их теперь?

— В этом вся беда, — сказал Верский. — Их одиннадцать. Без роду, без имени, с даром, который вот-вот начнёт жечь их изнутри. Отдать обратно на улицу — вернуть Уитворту. Раздать по семьям — значит разбросать дар по чужим домам и через год получить одиннадцать несчастий.

Он замолчал. Лиза слышала, как в комнате наверху тихо заплакал сын, как нянька завозилась, как стих плач.

— Школа, — сказал Верский, и слово это прозвучало у него тяжело, будто он долго не решался его произнести. — Кантонистская школа для одарённых безродных детей, при университете. Казённый дом, устав, учителя из отставных военных и волхвов. Дисциплина, стол, крыша. И главное, дар, который не сожжёт их, а встанет на службу государству.

Лиза посмотрела на него. В его голосе не было ни тепла, ни гордости, только усталый расчёт.

— Ты хочешь собрать этих детей в казарму, — сказала она.

— Я хочу, чтобы они выжили. Улица их убьёт, частный дом развратит. Казённая школа, единственное место, где на них не найдётся покупателя, и они принесут пользу.

— А что государь?

— Поддерживает. — Верский откинулся на спинку кресла, и впервые за вечер в его лице мелькнуло что-то похожее на облегчение. — Эта мысль ему понравилась. Он любит, когда из ничего выходит порядок.

Лиза хотела возразить — она не знала, что именно, но сам замысел царапал её изнутри. Дети не бывают казёнными, так она считала. А потом вспомнила Шурку, которая три дня боялась засыпать одна, и Ваньку, который кашлял во сне, и решила, что спорить будет завтра.

— Ложись, — сказал Верский, не глядя на неё. — Я ещё посижу.

Лиза не двинулась с места.

— А ты? Когда ты спишь?

— Когда цифры сходятся.

Он уже отвернулся к листам. Лиза постояла ещё немного, глядя на его прямую спину, на сбившийся ворот, на седую нить, которую раньше не замечала у него в волосах, — и вышла.

На лестнице она остановилась, прислушалась. В доме было тихо, только ветер гудел в печной трубе.

Глава 29

Лиза проснулась затемно, осторожно зашла в комнату проверить сына. Вышла к реке прежде, чем дворня развела первый огонь в людской. На этот раз она поехала не к набережной, а дальше, за городскую черту, где Нева вытекала из Ладоги и вода была ещё по‑зимнему тёмной и холодной.

Берег там был низкий, изрытый полыньями. Лёд у кромки подтаял и дышал, как живой, — поднимался и опадал с тихим треском. Лиза сошла с возка, велела кучеру ждать и пошла к воде одна.

Она не знала, что скажет озеру. Все слова, которые приходили в голову, были человеческие, а Ладога человеческих слов не слышала. Лиза стащила перчатку с правой руки и опустила ладонь в воду.

Вода была не холодная — она была равнодушной. Такой бывает вода у самого дна, где не осталось ни весны, ни солнца, ни времени. Лиза почувствовала, как пальцы мгновенно потеряли чувствительность, и, вместо того чтобы отдёрнуть руку, вдавила её глубже, до запястья.

Она не просила. Она пробовала то, чего не пробовал ни один Стоянов из тех, о ком ей рассказывали: не напоминала океану, кто она, а спрашивала, кто он.

Ответ пришёл не гулом, не волной, а давлением — ровным, как будто на грудь легла каменная плита. В ушах зазвенело. Лиза увидела за опущенными веками не воду, а длинную тёмную толщу, уходящую вниз без конца, и в этой толще — нет, не лицо, не голос, а знание, что здесь нет ничьих имён. Ладога не признавала регалий не из гордости. Ей было безразлично.