Лиза смотрела на него, не дыша. Её руки дрожали, и она сцепила их в замок, чтобы скрыть.

— Вы всё ещё трясётесь, — проговорил он. — Из-за меня?

Она не ответила. Горло сдавило.

—Я же все объяснил вам ещё тогда, в кабинете государя, — продолжал он, голос его был спокойным и низким, без ноток гнева, что слышны были в карете, — И вы, как выяснилось, не сочли нужным мне поверить. Подвергли себя опасности. Молчали. Теперь стоите и ждёте, что я возьму вас силой, как дикарь.

Он наклонился к ней, и Лиза вжалась в косяк. Верский смотрел на неё сверху вниз, и от его близости у неё пересохло во рту. Она почувствовала его дыхание на своей шее, и тело пронзил озноб, но совсем не от холода. Она замерла. Его губы так и не притронулись к её коже. Ухо обдал горячий шепот.

— Я не трону вас, пока вы сами того не пожелаете, — он медленно, едва касаясь провел рукой по её шее, открытым плечам, до самой кромки платья, обводя глубокий вырез. –– А я уже сейчас вижу, что пожелаете вы довольно скоро.

С этими словами он отступил на шаг, как-то по-особенному улыбнулся самыми уголками губ, развернулся и пошёл прочь по коридору. Лиза стояла, прижимая ладони к груди, и слушала, как стихают шаги. Потом толкнула дверь, вошла и заперла её на засов.

В спальне было натоплено. На столике горела свеча, на кровати белела ночная рубашка. Лиза опустилась на край постели, не раздеваясь, и долго смотрела на запертую дверь. Внизу живота всё ещё было горячо, и она уже пожалела, что дала Лавру уйти.

Глава 14

Первые недели после венчания Лиза прожила в доме, где чужое эхо отвечало на её шаги раньше, чем появлялись слуги.

Дом Верского на Миллионной был просторен, сух и холоден, точно парадная зала, которую забыли протопить. Мебель стояла по стенам ровно, нигде не сбиваясь, ковры лежали плотно, без единого загнутого угла. Запах воска и табака держался в кабинете, куда Лизе не было хода, и выплывал в коридор, когда муж в поздний час проходил к себе. Она научилась узнавать его шаги: тяжёлые, ровные, без той торопливости, с какой ходят люди, спешащие к живому человеку.

Верский вставал затемно и уезжал до того, как в доме накрывали первый завтрак. Возвращался поздно, чаще всего когда Лиза уже поднималась к себе, и тогда она слышала снизу короткий разговор с камердинером, хлопок двери кабинета и тишину. За ужином они сидели вдвоём редко, и эти вечера были хуже одиночества: между ними стоял стол, на столе — приборы, и ни одного слова, которое не было бы о погоде, о здоровье, о том, не дует ли из окон. Она держала спину прямо, ела мало и чувствовала, как остывает суп в тарелке, пока он смотрит не на неё, а в бумагу, которую принёс с собой.

Он не рассказывал, где бывает. На её вопрос, отчего государь так часто требует его к себе, отвечал коротко: «Дела». На вопрос, что за дела, — молчал или переводил разговор на другое. Лиза сперва допытывалась, потом перестала. Однажды, войдя в гостиную, где она читала у окна, он остановился на пороге и сказал:

— Вы слишком близко к сквозняку, Елизавета Михайловна.

И ушёл, не дождавшись ответа. Она ещё долго сидела, глядя на дверь, и не могла понять, чего в этих словах было больше — заботы или привычки распоряжаться.

Ночами дом остывал. Лиза лежала в своей спальне, слушала, как за стеной тикают часы, и трогала пальцами то место на шее, где в день свадьбы он касался её, обещая не трогать без согласия. Кожа там казалась ей по-прежнему тёплой, будто прикосновение не кончилось. Она гнала это ощущение, поворачивалась на бок, натягивала одеяло до подбородка. Но тело помнило его руку лучше, чем разум — все доводы против него.

Сны ей снились короткие, вязкие: то дядюшкин кабинет, то лицо Григория, отвернувшегося от неё, то Верский, стоящий у окна спиной. Она просыпалась с влажными висками и долго лежала без сна, прислушиваясь, не скрипнет ли половица в коридоре.

Днём она занимала себя чтением, письмами, разбором вещей, привезённых из дома Стояновых. Но руки сами замирали над книгой, и она ловила себя на том, что уже полчаса смотрит в одну точку на ковре, не видя её.

В мае пришло письмо от Анны.

Лиза узнала почерк ещё до того, как сломала печать. Анна писала, что скучает, что последний их разговор вышел холодным не по её вине, что она места себе не находит и очень желала бы возобновить дружбу. «Сделаем променад по Летнему саду, — писала она, — как в прежние годы, когда мы ещё не были так глупы и не делили то, что делить не следовало». В конце стояло: «Жду тебя всей душой. Твоя Анна».

Лиза перечла письмо дважды. Что-то в нём царапало, но она отмахнулась: вина перед Григорием и его сестрой сидела в ней давно, и потому слова Анны ложились на неё как упрёк, который хочется снять. Она ответила в тот же день.

За ужином, дождавшись, пока подадут чай и слуги отойдут, Лиза сказала:

— Я получила приглашение от подруги. Мы хотим прогуляться в Летнем саду.

Верский поднял глаза от бумаги.

— Когда?

— Послезавтра, если погода позволит.

Он помолчал, сложил бумагу, сунул её в рукав.

— Кто ваша подруга?

Лиза уже открыла рот — и закрыла. Ей вдруг показалось, что назвать Анну Устюгову — всё равно что подложить под их недавний, ещё не заживший разговор новый повод для его молчания.

— Одна девица, с которой я знакома с детства, — сказала она ровно.

Верский смотрел на неё долго. Потом кивнул:

— Поезжайте. С вами будут двое моих людей.

— Я не нуждаюсь в охране.

— Я не спрашивал, нуждаетесь ли вы, — сказал он спокойно. — Я сказал, что она будет.

Лиза сжала пальцы на коленях. Хотелось возразить, но она сдержалась: он согласился, а спорить о людях за спиной, которых и видно-то не будет, значило снова остаться в четырёх стенах.

— Хорошо, — сказала она.

Верский поднялся, кивнул и вышел. Лиза ещё долго сидела над остывшим чаем, слушая, как в кабинете глухо стучат его шаги — взад и вперёд, взад и вперёд, точно маятник.

В назначенный день Анна приехала к чаю.

Она вошла в гостиную с тем же лёгким шумом, с каким входила в дом Стояновых в прежние годы: шурша юбками, оглядываясь с порога и улыбаясь ещё до того, как увидела Лизу. Обняла её коротко, по-девичьи, прижалась щекой к щеке.

— Наконец-то, — сказала Анна и отстранилась, держа Лизу за локти. — Я уж боялась, что ты не захочешь меня видеть.

— Отчего же не захотеть? — ответила Лиза и сама не узнала собственный голос — слишком ровный, точно чужая.

Анна села, расправила платье, оглядела гостиную.

— Как ты живёшь? Рассказывай.

Лиза пожала плечами:

— Живу. Дом тихий, муж занят.

— Вот как, — Анна поджала губы и тут же улыбнулась снова. — Значит, я вовремя. Тебе надобно развеяться.

Подали чай. Анна говорила о том, как скучает в Петербурге, о модах, о последнем приёме, на котором была с отцом. Лиза слушала, отвечала односложно, и постепенно в ней оживало то прежнее, привычное чувство: Анна умела заполнять паузы так, что молчать рядом с ней было не страшно.

Но за чаем Анна дважды назвала её «Лиза», и оба раза в голосе её проскользнуло что-то натянутое, будто она пробовала слово на вкус и оставалась недовольна.

Они вышли из особняка на Миллионную. День стоял светлый, ветреный, с Невы тянуло сыростью и йодом. Позади, на расстоянии, шли двое из людей Верского — Лиза заметила их краем глаза и сделала вид, что не заметила.

Они свернули к Дворцовой набережной. Гранитные парапеты блестели после утреннего дождя, по воде шла мелкая рябь, и вдали, на стрелке Васильевского, вставали розовые в этот час стены Петропавловской крепости. Ветер рвал ленты шляп, Анна придерживала их рукой и смеялась.

— Гляди, — сказала она, кивая на Неву. — Всё та же река. Помнишь, как мы с тобой зимой бегали смотреть, как её сковывает?

— Помню, — сказала Лиза.

Она смотрела на воду, и где-то глубоко в груди, там, где жил дар, которым она ещё не владела, река отзывалась — не словами, не мыслью, а тягой, как прилив, поднимающийся без её воли. Лиза перевела дыхание и пошла быстрее.