Она поднялась, накинула платок, спустилась в тёмную кухню. Шурка сидела на лавке, закутавшись в тулуп, и держала Булку на коленях. Крыса замерла, только нос дёргался, нюхая воздух.

— Опять? — тихо спросила Лиза.

— Говорит, они ближе, — сказала Шурка. — Сегодня один стоял у чёрного крыльца и дышал в щель. Пахнет тем же. Табак, мокрый пёс, порох.

Лиза подошла, села рядом. От Шурки пахло сеном и тёплой шерстью, как от зверька. Лиза обняла её за плечи, притянула к себе.

— Завтра всё расскажешь Верскому. Дословно.

— Я его побаиваюсь, — сказала Шурка спокойно, без злости. — Но вам скажу.

— Почему боишься?

Шурка помолчала, перебирая пальцами шерсть на крысиной спине.

— Он на всех смотрит, будто приговор сейчас зачитывать станет, аж дрожь берет. А вы добрая, с нами возитесь, не брезгуете, и даже Булка вас любит, а она людей, кроме меня опасается.

Лиза не нашлась, что ответить. Сверху донеслись шаги — Верский перестал ходить, замер. Потом шаги двинулись к лестнице.

— Спать, — сказала Лиза. — Обе.

Шурка сползла с лавки, сунула Булку за пазуху и бесшумно ушла в свою комнату. Лиза осталась в темноте, слушая, как Верский медленно спускается по ступеням.

Глава 31

Неделю Верский не делал ничего — и это было страшнее всего. Лиза знала его деятельную натуру: он не ждал, он считал. А теперь сидел над бумагами, выходил во двор к караулу, возвращался, снова сидел. Она дважды ловила его на том, что он не читает, а смотрит сквозь страницу.

На восьмой день он сказал за ужином, не поднимая глаз от тарелки:

— Завтра возьмём.

— Кого? — спросила Лиза.

— Тех троих. Они не знают, что за ними следят. Люди Палена выставили соглядатаев против дома, но сами ходят одними и теми же дворами. Караул их ведёт от перекрёстка. Этой ночью брать.

— Я хочу быть при этом.

Верский поднял голову.

— Нет.

— Не при взятии, — сказала Лиза. — При допросе. Я имею право знать, зачем следят за моей семей.

Он долго смотрел на неё, потом отвёл взгляд и кивнул коротко, как отмахиваются от мухи. Лиза поняла: он уступил не потому, что согласен, а потому, что спорить дольше выйдет дороже.

Взяли их ночью, без шума. Лиза не слышала ни крика, ни выстрела. Утром ей доложили: трое, все живы, один при задержании выбросил пистолет в снег — тот самый, короткий, что нюхала Булка.

На допрос Лизу пустили не сразу. Верский велел ждать в передней, и она сидела на жёстком стуле, слушая, как внизу, в людской, переговариваются приглушённые голоса. Оттуда поднимался запах сырого камня и ещё чего-то кислого — не то вина, не то страха. Лиза сцепила руки на коленях, чтобы не теребить платье.

Через час за ней пришли.

В людской было темно и жарко от натопленной печи. Пленников держали по двое на лавке у стены, третьего — на табурете посреди комнаты, лицом к свету. Верский стоял у окна, заложив руки за спину. При появлении Лизы он не обернулся.

Тот, что на табурете, был молод, лет двадцати, с разбитой губой и бегающими глазами. Он то смотрел на Верского, то на дверь, будто ждал, что его сейчас отпустят. Второй, постарше, сидел у стены, глядя в пол, и не поднял головы. Третий лежал на боку на лавке, лицом к стене, и, кажется, спал или притворялся.

— Повтори, — сказал Верский. Голос его был ровный, без нажима.

Молодой дёрнулся.

— Я всё сказал... господин. Наняли нас. Через человека. Денег дали вперёд, половину. Гинеи. Английские. Я их не тратил, вот, в сапоге... Они и теперь в сапоге.

Он говорил быстро, захлёбываясь, и от этой торопливости слова слипались. Лиза стояла у двери, не шевелясь.

— Кто нанял? — спросил Верский.

— Не знаю, господин. Ей-богу. Через человека, говорю же. Маленький такой, в плаще, лица не видел. Звал себя... как же... Лорд. Точно, Лорд.

— Что велено?

Молодой облизнул разбитую губу, покосился на старшего, но тот молчал, как каменный.

— Следить. За домом. За княгиней и... и младенцем. Когда выходят, куда ездят, кто приходит. Всё записывать. Два раза в неделю отдавать через того человека. Больше ничего, клянусь.

Лиза стояла, держась за косяк. Слово «младенец» ударило её в грудь, как вода в проруби, — внезапно и насквозь. Пётр спал сейчас наверху, тёплый, пахнущий молоком, ничего не знающий. И где-то в городе человек по кличке Лорд платил английскими гинеями за то, чтобы знать, когда младенец выйдет из дома.

Верский наконец обернулся. Смотрел не на Лизу — на старшего.

— А ты? — спросил он.

Старший не поднял головы. Только сплюнул на пол.

— Ничего не скажу.

— И не надо, — сказал Верский. — Мне хватит и этого.

Он кивнул людям, и пленников увели. Лиза осталась стоять, прижав ладонь к груди, где гулко и больно билось сердце.

— Уитворт выслан, — сказал Верский, подходя к столу и наливая себе воды из кувшина. — Но сеть не рассыпалась. Платит за неё Жеребцова, через третьих лиц, чтобы концов не найти. Цель та же, что и прежде. Только теперь ударив по тебе и сыну, ударят и по мне.

—Значит теперь я нужна им не только, как укротительница Невы — сказала Лиза.

— Ты единственную защиту Петербурга от наводнений. И единственное слабое место их главного противника при дворе.

Он выпил воду, поставил стакан.

— Теперь ты понимаешь, почему я не хотел тебя сюда пускать.

Лиза смотрела на него, и страх за сына и мужа был сильнее страха за себя. Не ледяной, не колющий, а тёмный, звериный, поднимающийся откуда-то из солнечного сплетения. Она хотела сейчас подняться наверх, взять Петра на руки и не выпускать. И одновременно — разорвать этих троих на части голыми руками.ё.

Он подошёл к ней вплотную, и молча обнял, уткнувшись в её волосы. Так они простояли несколько минут.

— Ступай к сыну. Я распоряжусь, чтобы до утра дом не покидал никто.

Лиза кивнула и вышла, не чувствуя ног. На лестнице она остановилась, перевела дыхание, нужно было успокоится, дети чувствуют страх. Она досчитала до двадцати, кивнула сама себе и отправилась, к Петру.

Глава 35. Озеро и наследник

Решение пришло не сразу. Лиза откладывала его, как откладывают визит к больному, которому нечего сказать, — из жалости к себе. Но после допроса, после слова «младенец», произнесённого чужим ртом, она поняла: тянуть больше нельзя. Озеро не услышит её, пока она приходит к нему с пустыми руками. А единственное, что у неё осталось отдать, лежало в шкатулке у постели.

Утром она велела заложить возок и собираться к Ладоге. Верский, услышав, вошёл к ней без стука, встал в дверях.

— Не надо, — сказал он.

— Надо.

— Возьми охрану.

— Возьму. — Она застёгивала ворот дорожного платья, не глядя на него. — И Петра возьму.

Он замолчал. Лиза знала, что он сейчас считает — не её шансы, а свои доводы. Наконец сказал:

— Тогда восемь верховых.

— Хорошо.

— Лиза.

Она подняла глаза. Он смотрел на неё тем взглядом, от которого ей всегда хотелось то ли ударить его, то ли подойти ближе.

— Если озеро погубит тебя или сына, — сказал он медленно, — я не справлюсь.

— Я знаю, — сказала Лиза. — Поэтому с ним нужно договорится, как можно раньше.

Петра закутали в два одеяла и дали ему в кулачок деревянную ложку, которую он за год полюбил больше всех игрушек. Он сидел у Лизы на коленях, тёплый и тяжёлый, и смотрел в окошко возка на проплывающие мимо сосны, не мигая, как смотрят дети на то, что ещё не умеют назвать.

Дорога до Ладоги была пуста. Восемь верховых ехали по двое спереди и сзади, и копыта чавкали по оттаявшей колее. Лиза слышала их сквозь сон — Пётр уснул у неё на руках, и его дыхание было ровным, как тиканье.

У озера она сошла первая. Возок остановился у кромки, где лёд уже отступил от берега и открылась тёмная, спокойная вода. Верховые спешились и встали полукругом, не приближаясь.

Лиза размотала одеяла, оставила на Петре только тёплую рубашонку. Он захныкал от холодного воздуха, но не заплакал — просто насупился, как умел.