— Не давите, Сеня, — сказала Лиза, не оборачиваясь. — Глина от силы трескается.

Сеня, мальчишка лет девяти, с пальцами в царапинах, убрал ладонь. Перед ним лежал кривой шар, похожий на печёное яблоко. Изнутри он слабо светился, как уголь под золой, — первое живое тепло вызванное мальчиком самостоятельно. Лиза подошла, взяла шар, повернула к свету.

— Хорошо. Уже не холодный. Вечером оставишь на подоконнике, пусть напитается луной. Только не проси его гореть ярче — он сам знает.

Сеня заулыбался, показав щербину вместо переднего зуба. Лиза вернула шар и прошла между рядами, ловя запах мела и мокрой овчины. В классе утром дети пришли с улицы, и шубки их сушились у печи в сенях.

Она не сразу приняла эту школу. Год назад ей казалось, что Верский строит из спасённых детей личную гвардию, как шептали при дворе. Потом она увидела их — худых, молчаливых, с глазами, которые избегали смотреть в лицо, а следили за руками. Дар был для них не благословением, а проклятьем, которое сломало им жизнь в самом её начале. У неё же был шанс, изменить это, и обернуть дар в шанс, выбиться в люди. И она согласилась — не потому, что простила Верскому всё, а потому, что эти одиннадцать теперь зависели и от неё тоже.

Император дозволил ей преподавать — сам, без её просьб. Павел любил, когда дар служит государству, а не прячется по усадьбам. Лиза приходила три раза в неделю и возвращалась домой с саднящими от глины ладонями и с тем утомлением, которое наступает не от работы, а от чужих детей, начинающих тебе верить.

После урока Шурка осталась в классе. Она теперь ходила за Лизой повсюду, как тень, и тень эта за год вытянулась: окрепла, щёки округлились. Шурка уже не жалась по углам, а стояла, уперев руки в бока, и смотрела на всех слегка свысока, как хозяйка двора.

— Ты чего не идёшь к остальным? — спросила Лиза, собирая со стола глину.

— Поговорить надо. Булка кое, что сообщала — сказала Шурка. — От других крыс принесла, сегодня утром.

Лиза обернулась.Новый особый дар открылся у Шурки полгода назад. Сначала Булка и затем некоторые другие крысы смогли своеобразно общаться с ней. Как у Лизы с водой, это не были слова. Образы и эмоции, которые нужно было еще разобрать.

— Что-то не так в доме ? — переспросила она.

— Показала, вокруг дома чужаки ходят. Одни и те же. Пахнут порохом, и табаком.

Лиза прислонилась плечом к сырой стене. В подвале стало душно, воздух загустел.

— Как крысы различают запах? — спросила она.

— Они всё чуют, и могут передать, а я вот уже различаю. Булка показала троих. Меняются, а запах один. Один носит под полой короткий ствол.

Лиза сглотнула. Во рту стало сухо, и под ложечкой собралось то знакомое, холодное, что она за год научилась узнавать, но так и не привыкла глотать.

Она нашла Верского в кабинете. Он сидел над бумагами, не подняв головы на скрип двери, только палец остановил на середине страницы — так он всегда давал понять, что вошедшего слышали.

— Шурка говорит, у дома трое чужаков дежурят, — сказала Лиза с порога. — Пахнут порохом табаком. Один вооружён.

Верский поднял глаза. Лицо осталось прежним — угрюмое, с резкими складками у рта, — но что-то в нём сместилось, как перекладывают невидимую тяжесть с одного плеча на другое.

— Крысы? — спросил он.

— Крысы.

Он отложил перо, потёр переносицу.

— Порохом и табаком говоришь? Не могу сказать, что это уникальные приметы для Петербурга. Тут каждый мужчина пахнет порохом и табаком. Ночью усилю караулы. Из дома одна не выходишь. Если к Ладоге — только с двойным сопровождением.

— Я и не выходила одна.

— Выходила. Позавчера кучер ждал за углом, а ты шла до самой воды пешком. Не делай так больше.

Лиза хотела возразить, что кучер был в десяти шагах, что дорога пустая, что она не ребёнок. Но под злостью шевельнулось то, что она не назвала бы благодарностью, — усталость оттого, что он всегда прав, и правда его всегда как холодная вода за ворот.

— Хорошо, — сказала она.

И вышла, не закрыв дверь плотно.

Выехали к Ладоге после полудня, дорога раскисла. Лиза настояла, и Верский уступил, хотя караул ехал теперь не позади, а двумя верховыми по бокам возка, и ещё двое маячили впереди на отшибе. Она смотрела на их спины и думала, что год назад такое сопровождение взбесило бы её. Теперь она просто считала людей, и ей было спокойнее, когда их оказывалось четверо, а не двое.

У озера дуло с воды. Лиза сошла на берег одна, как всегда. Лёд у кромки был мокрый, тёмный, дышал под ногами. Она скинула рукавицу и опустила ладонь в полынью, которую за утро пробил для неё один из людей Верского.

Вода приняла руку и не сделала ничего.

Год назад Лиза ждала отклика как чуда — волны, толчка, голоса. Теперь она знала, что Ладога не отталкивает её. Озеро просто не замечает. Её рука в воде, её кровь, её род — для озера всё это мелочь, не стоящая внимания, как для неё самой не стоящая внимания возня муравья под сапогом.

Она закрыла глаза и попробовала перестать быть собой. Тот приём, что почти получился у неё тогда, на весеннем берегу, теперь не давался: сознание не хотело растворяться, держалось за человеческое, за страх холодной воды, за мысль о сыне, оставленном дома. Лиза стиснула зубы и потянулась к озеру не даром, а просто мыслью, как тянутся к спящему, не желая будить.

Озеро молчало.

— Ну и чёрт с тобой, — сказала она вполголоса и выдернула руку.

Кожа сразу занемела, стала чужой, белой. Лиза натянула рукавицу, прижала пальцы к губам, дышала на них, пока не вернулась боль. Потом пошла к возку. Верховые тронулись следом.

Дома её ждали с холодеющим ужином. Верский за стол не сел — стоял у окна, глядя, как на той стороне улицы гасят фонари. Когда Лиза вошла, он обернулся.

— Пусто, — сказала она раньше, чем он спросил.

Он кивнул, будто знал ответ заранее. Может, и знал — он всегда считал вперёд, и счёт его редко ошибался.

— Император подписал сближение с Францией, — сказал Верский. — Уитворта выдворяют из Петербурга.. Бонапарт теперь первый консул, и Павлу это нравится. Двор в бешенстве. Те, кто кормился с английской руки, остались без корма и без будущего.

— Это хорошо или плохо? — спросила Лиза, хотя понимала, что он ответит.

— Для России — хорошо. Для Павла — смертельно. — Он отошёл от окна, сел к столу, но к еде не притронулся. — Англичане вновь активизировались. Цифры сходятся только так: чем ближе Павел к Бонапарту, тем туже петля на его шее. Удавка уже затянута. Осталось понять, кто накинет её первым.

— Пален, — сказала Лиза.

— Пален. Он больше не прячется. На совете при всех говорит, что французский мир — измена. Что мои расчёты — колдовство в пользу Бонапарта. Что императора водят за нос.

— А император?

Верский усмехнулся одними губами — той своей улыбкой, от которой Лизе всегда делалось не по себе.

— Павел не знает, на чью сторону встать. Он любит нас обоих. То есть никого. И потому не встаёт ни на чью. Это хуже всего — он боится выбрать, а тот, кто боится, проигрывает не тому, кто сильнее, а тому, кто решительнее. Пален решительнее.

Лиза опустилась на стул напротив. Свет от свечи падал Верскому на скулы, и она вдруг увидела, как он постарел за год, — не лицом, а тем, как держит шею, как медленно моргает, будто пережидая боль.

— Что ты сделаешь? — спросила она.

— Пока ничего. Ждать. Считать. И не дать им добраться до тебя и до Петра раньше, чем до императора.

Он впервые за вечер посмотрел ей прямо в глаза, и Лиза выдержала этот взгляд, хотя внутри всё сжалось.

— А Ладога? — спросила она.

— Ладога подождёт. Люди — нет.

Ночью Лиза не спала. Лежала, слушала, как внизу ходит Верский — ровные, тяжёлые шаги, от стенки к стенке кабинета. За окном выла собака, и ей отвечала вторая, дальше. Потом настала тишина, и в этой тишине Лиза услышала, как под полом скребётся Булка, которую теперь отпускали гулять по дому, для общения с товарками. Крысоловки по дому убрали, а Шурка заключила с хвостовой ордой пакт о дружбе и сотрудничестве, как назвал его Верский. Для крысиной братии оставлялись припасы в специально отведенной кладовке, в остальных частях дома они более не появлялись. Зато Верский получил армию отличных шпионов, для которых нет закрытых дверей.