Лиза чуть помедлила.

— Переписку.

— Всю?

— Часть.

Верский повернулся к ней. Выражение лица у него не изменилось — оно у него вообще почти никогда не менялось, это Лиза помнила ещё по лекциям, — но взгляд его стал чуть внимательнее.

— Что именно вас заинтересовало?

— Письмо без подписи, — сказала Лиза. — Только инициал.

Молчание длилось секунды три.

— Ясно, — сказал Верский.

— Мне не вполне, — ответила Лиза. — Вы не объясните, почему сочли возможным вести переговоры с дядюшкой, не удосужившись прежде переговорить со мной?

Один из людей в тёмных мундирах кашлянул. Верский посмотрел на него, и тот немедленно нашёл причину изучить противоположную стену.

— Это вопрос протокола, — сказал Верский.

— Это вопрос элементарной вежливости.

— Похвально, что вы их разграничиваете, — он снова взял с полки книгу, на этот раз, кажется, просто чтобы занять руки. — Переговоры с опекуном — стандартный порядок в подобных делах. Ваше мнение было бы следующим этапом.

— Следующим, — повторила Лиза.

— Именно.

— То есть не первым.

— Логика у вас безукоризненная, — Верский вновь издевался — Это всегда было вашей сильной стороной, в отличие от практической части.

Лиза почувствовала, как что-то внутри отчётливо дёрнулось.

— Моя практическая часть на второй ступени получила оценку «весьма похвально».

— От профессора Ильинского, который засчитывал работы по принципу искренности намерений.

— А от вас — незачёт без внятных объяснений.

— Объяснения были вполне внятными. Вы просто сочли их несправедливыми.

— Потому что они такими и были.

Верский поставил книгу на место и посмотрел на неё с тем выражением, которое Лиза про себя всегда называла «кафедральным» — чуть отстранённым, чуть скучающим, как у человека, который уже знает ответ, но ждёт, когда собеседник сам до него доберётся.

— Мы можем продолжить этот разговор в другой раз, — сказал он. — Сейчас мне нужно осмотреть кабинет. Я попрошу вас не касаться больше бумаг и не покидать дома.

— Вы меня задерживаете?

— Я прошу вас оставаться в пределах дома до утра. Это разные вещи. И если хотите знать, эта просьба ––Верский сделал акцент на последнем слове ––более относится к вопросу обеспечения вашей безопасности, нежели с чем-то иным.

Лиза отправилась в приготовленную ей опочивальню. Сон никак не приходил, беспокойный ум отказывался успокоиться и отдохнуть. Лизу то душили слезы, то охватывала странная опатия, мысли в голову приходили хаотично и беспорядочно. Вдруг она вспомнила, что завтра к дяде должен был прийти Гриша, и надо бы утром первым делом отправить ему письмо о случившемся. Не оставляли и мысли о еще однои неожиданном претенденте на её руку. За окном горел фонарь, и в его свете было видно, как по двору идут ещё двое в тёмных мундирах — к боковому входу, к лестнице, ведущей в жилые покои. Тайная экспедиция работала аккуратно и быстро. Лиза смотрела на них и думала, что Верский появился в их доме слишком скоро. Путь от Зимнего должен был занять гораздо больше времени.

Глава 4

Дядю хоронили в пятницу. Хмурое петербургское небо казалось, само не могло решить плакать ему или нет. Снег шёл вперемешку с дождём, таял на чёрных плечах сюртуков ещё до того, как успевал лечь, и студенты, которых собралось никак не меньше сотни, стояли с непокрытыми головами, держа треуголки в опущенных руках.

Лиза стояла у гроба и принимала соболезнования. Рядом, Гриша и Аннушка Устюговы с отцом, на правах давних друзей семьи.

— Афанасий Петрович был настоящим светочем науки, — говорил профессор Брянский, пожимая её руку обеими своими — сухими, в старческих пятнах. — Мы все осиротели, Елизавета Михайловна. Все до единого.

Она кивала. Благодарила. Кивала снова.

Рядом переминался с ноги на ногу Миша Горецкий, один из любимчиков дяди, частенько бывавший у него на приемах. Круглолицый и всегда немного растерянный, он смотрел в землю с таким видом, будто сам был в чём-то виноват. За ним выстроилась вся его группа: Сева Ольховский с красными глазами, он, кажется, действительно плакал, Павел Лапухин в слишком легком для погоды сюртуке тонкой шерсти. Присутствовали и студентки женского отделения. Наташа Пряхина в трауре, который ей неожиданно шёл, Анна Петровицкая, кажется больше заинтересованая присутствующими высокопоставленными чиновниками, нежели прощанием с усопшим. и ещё с десяток лиц, которые Лиза знала по аудиториям, по коридорам, по ранним завтракам в университетской трапезной.

— Он так верил в ваш дар, — шепнула Наташа, обнимая её. — Так говорил о вас.

Лиза сжала её руку и отпустила.

Она не плакала. Не потому, что не хотела, просто слёзы куда-то ушли ещё в первые сутки, выплеснулись разом ночью. Тогда, отправившись по приказу Верского в свою опочивальню в дядином доме, она быстро оставила попытки уснуть, уселась напротив камина с еле тлящими углями, обхватив колени руками и дала волю слезам. Теперь внутри было что-то другое — не пустота даже, а что-то похожее на очень тихий, очень ровный гул, как бывает перед грозой.

Дядю она любила. Это был тот редкий человек, рядом с которым можно было говорить о чём угодно — о теории связанных потоков и о том, почему у неё не выходит третья форма заговора, и о том, что она не хочет замуж, и о том, что хочет однажды уплыть куда-нибудь далеко, туда, где нет ни Невы, ни Ладоги, ни проклятия, ни обязательств перед родом. Дядя выслушивал всё это, качал головой, говорил что-то вроде «Лизавета, ты безнадёжна», — целовал в лоб и наливал ей чаю.

Дядя всегда был для Лизы тем столпом, на котором зиждился весь её мир. Матушку она совсем не знала, та умерла родами из-за треклятого проклятья. Отец оставил этот мир, когда Лизе едва исполнилось одиннадцать. Следующие десять лет, весь род Стояновых состоял лишь из двух людей: её и дяди. Теперь не стало и его.

Про похороны императрицы Лиза узнала уже после прощания, от Наташи, которая догнала её и Устюговых на выходе с кладбища.

— Представляешь, — говорила Наташа, понижая голос так, будто императрица могла её услышать, — в ту же неделю. Говорят, весь двор в трауре, и никто ни о чём другом не думает.

Лиза остановилась и посмотрела на неё.

— Всего три дня разницы, —добавил Гриша. — Потому и похороны Афанасия Петровича так скромно прошли. Все заняты приготовлениями. — я слышал, барон Дольский сказался больным, а сам не вылезает из Зимнего, все пытается переговорить с новым императором.

Лиза ничего не ответила. Она смотрела на мокрые берёзы вдоль кладбищенской ограды и думала о том, что дядя умер через три дня после императрицы, и что это событие, которое при других обстоятельствах потрясло бы весь университет, оказалось накрыто другим горем — большим, государственным, обязательным.

Афанасий Петрович Стоянов остался в тени даже после смерти.

Это было несправедливо.

Не меньше несправедливостью была невозможность вернуться в дом дяди. Тайная экспедиция опечатала его для расследования, не озвучив сроков.

— Лизонька, быть может, все же поедете к нам? – предложил Устюговых старший, когда они достигли экипажей – Не дело вас нынче одной оставаться, да и Аннушка будет счастлива вашему соседству.

— Правда Лиза, поедемте! Бог даст мы вскоре станем одной семьей, а кто, как не семья поддержит в тяжкую минуту – подхватила Анна.

— Я очень благодарна вам, правда, и поверьте очень бы хотела последовать зову сердца и отправиться вместе с вами. Но поймите, именно то, что скоро я войду в вашу семью не позволяет мне воспользоваться вашим гостеприимством. Петербургский свет жесток, а мне не хотелось бы порочить ни вашего ни своего имени. Да и дозволения императора на брак мы еще не просили. А без этого он не возможен.

За сим Лиза простилась с Устюговыми и отправилась в выделенные ей временно покои в женском отделении университета.