Лиза смотрела на него, и в груди у неё что-то оборвалось.

— Вы не верите мне, — выдохнула она.

— Я не верю никому, — сказал Лавр. — Это единственное, что меня ещё не подвело.

Он обошёл стол и вышел. Дверь за ним закрылась.

Лиза осталась в кабинете дяди, среди чужих бумаг, и обхватила живот обеими руками.

Глава 26

В Петербург они прибыли через три дня.. Карета простучала по Миллионной и остановилась у знакомого крыльца. Из дома никто не вышел встречать. Лакей отворил дверцу, подал руку, и Лиза ступила на мокрые плиты, чувствуя, как холод лезет сквозь подошвы. Дом показался обоим, как никогда тихим и мрачным.

Лавр не сказав и слова отправился в свой кабинет. Лиза кивнула, будто ей всё равно, прошла в спальню, велела разобрать дорожные сундуки и устроить детей в их спальни.

Так и пошло. Дни стали одинаковыми, как постные щи. Верский завтракал раньше неё, ужинал у себя в кабинете, а если сталкивались в коридоре — кланялся, не поднимая глаз, и проходил мимо. Он словно вычеркнул её из списка своих знакомых. Слуги это чувствовали и говорили с Лизой тише обычного. По ночам она лежала и слушала, не скрипнет ли дверь кабинета, не раздастся ли шаг на лестнице. Шагов не было.

Лиза тоже молчала. Гордость поднималась в ней, как вода в половодье, и не давала подойти первой. Раз он не верит, раз отвернулся — пусть. Она приказывала себе не думать о нём и думала беспрерывно. Вспоминала, как он стоял в Стоянове, в дверях кабинета, с белым лицом, и как сказал, что признает ребёнка только наследником Стояновых. От этих слов внутри всё сжималось в тугой узел обиды и ярости.

С Шуркой и Ванькой она виделась редко: детей занимали учителя, гувернантка. Шурка, кажется, чуяла беду и не лезла с расспросами, только смотрела исподлобья и пыталась заботиться, как умела. Лиза перестала спускаться к завтракам, и дети повадились приносить ей фрукты и выпечку, в надежде уговорить поесть хоть что-то.

На пятый день по возвращении она велела заложить карету. Захотелось к воде. Нева стояла свинцовая, без ряби, и Лиза смотрела на неё с набережной, пока не озябли щёки. Она помнила, как дядя учил её слушать реку — не ушами, а всей своей сутью. Сейчас река молчала, и это не радовало.

Двое выросли из-за угла, когда Лиза повернула назад к экипажу. Один — низкий, с тяжёлым лицом, второй — длинный, с тростью. Они не спросили дороги. Длинный шагнул наперерез, и Лиза увидела короткое лезвие, блеснувшее у него в рукаве.

Она не закричала — горло перехватило. Отпрянула, ударилась спиной о фонарный столб, и боль прострелила позвоночник. Низкий схватил её за плечо, рванул капор. В нос ударил запах кислого пота и лука. Лиза рванулась, но ноги не слушались, сделались ватными. Она успела подумать, как это глупо погибнуть вот так. Не геройски, а гадко и быстро, у забора, в двух шагах от собственной кареты.

Потом откуда-то сбоку наконец подоспели люди Верского. Крикнули. Трость длинного свистнула в воздухе, лезвие звякнуло о мостовую. Лиза упала на колени, поползла, не видя куда, и её подхватили под мышки, поволокли к карете. В ушах стоял звон. Она слышала, как кто-то хрипит за спиной, как бьют сапогами по мокрому камню.

В карете её затрясло. Зубы стучали, ладони никак не хотели сжиматься. Охранник, молодой, с разбитой губой, накинул ей на плечи свою шинель и что-то говорил, она не разбирала слов. Снаружи всё стихло. Дверца захлопнулась, карета рванула с места, и Лиза вцепилась в сиденье, глядя в темноту перед собой.

Дома её уложили. Горничные ахали, таскали горячую воду, снимали с неё платье, испорченное уличной грязью. Лиза не плакала. Она сидела на краю кровати, прямая, как неживая, и смотрела на свои руки. Кожа на ладонях была содрана, но боли она почти не чувствовала.

Верский приехал через час. Вошёл в спальню без стука, остановился у двери. Лиза не обернулась. Он спросил, что произошло, и голос у него был ровный, будто речь шла о счёте от поставщика.

— Напали у набережной, — сказала она. — Двое.

— Это понятно. Вы можете вспомнить еще какие-то подробности?

–– Нет.

Он подошёл ближе, взял её за запястье, повернул ладонью вверх. Пальцы у него были сухие и тёплые. Лиза вздрогнула от этого касания — и ненавидела себя за то, как соскучилась по этим рукам.

— Ссадины промыть, — сказал он горничной, не глядя на Лизу. — И никуда не выходить. Завтра усилю охрану.

Он выпустил её руку, будто обжёгся, и вышел. Дверь закрылась тихо, но Лиза ещё долго слышала, как он стоит по ту сторону, не уходя.

Ночью она не могла уснуть. Всякий раз, когда закрывала глаза, из темноты вырастал длинный человек с тростью, и лезвие блестело у самого лица. Лиза ворочалась, подтыкала одеяло, смотрела в потолок. Дом затих. В камине догорели угли и рассыпались с тихим шорохом.

Она не заметила, как провалилась в сон. Сон был мутный, тяжёлый, и затягивал подобно болоту. Лиза шла по набережной, и Нева поднималась, лизала гранитные ступени, заливала мостовую. Вода была чёрная, без блеска, и в ней что-то двигалось, медленно, скрытое под поверхностью. Она хотела бежать, но ноги увязали в мокром песке, и каждый шаг давался с трудом. Вдруг что-то схватило её и потащило в воду.

Крик вырвался из сна наружу. Она села на кровати, задыхаясь, и не сразу поняла, где находится. В комнате было темно. Где-то внизу хлопнула дверь, по лестнице застучали торопливые шаги.

Первым вбежал Верский. В рубашке, босой, с подсвечником от которого по стенам метались длинные тени. Он окинул комнату взглядом, шагнул к окну, рванул портьеру, заглянул за неё. За его спиной уже топтались слуги, горничная с ночником, кто-то с кочергой.

— Пусто, — сказал Верский. Голос его звучал сдавленно. — За окном никого.

Он обернулся к Лизе. Она сидела на кровати, прижав колени к груди, и дрожала. Волосы прилипли к мокрому лбу. Она смотрела на него, не узнавая — таким он был без сюртука, без обычной своей брони, с растрёпанными волосами и белым от испуга лицом.

— Это сон, — сказал он тише. — Здесь никого нет.

Слуги переглядывались. Горничная шагнула к кровати, но Верский коротко мотнул головой, и все начали отступать к двери.

— Осмотрите коридоры, — бросил он, не оборачиваясь. — И посты внизу.

Дверь закрылась. Они остались вдвоём. Свеча дрожала в его руке, и по лицу Верского ходили жёлтые пятна света. Он поставил подсвечник на столик, и подошел к кровати.

— Что тебе снилось?

Лиза не ответила. Ей всё ещё казалось, что в углу, за креслом, кто-то стоит. Она вцепилась в его рукав, сжала ткань так, что побелели костяшки.

— Не уходи, — выдохнула она.

Он замер. Посмотрел на её пальцы, впившиеся в его рубашку, потом на её лицо. Что-то дрогнуло в его челюсти.

— Я здесь, — сказал он глухо. — Не уйду.

Он осторожно сел на край кровати, неловко, боком, будто боялся приблизиться. Лиза не отпускала его рукава. Она дышала часто, неровно, и не могла остановить дрожь. Верский поднял свободную руку, помедлил, потом накрыл её ледяную ладонь своей. Тепло пошло от его пальцев, растеклось по запястью, и Лиза вдруг всхлипнула — без слёз, судорожно, всем телом.

— Тише, — сказал он. — Всё кончилось.

Она подняла на него глаза. Он был близко, слишком близко. От него пахло, так знакомо и запах этот означал надежность и безопасность. Она видела тёмную щетину на его скулах, напряжённый рот, кадык, дрогнувший, когда он сглотнул.

— Не кончилось, — сказала она. — Ничего не кончилось.

И, не дав себе подумать, подалась вперёд и прижалась губами к его губам, запустила руки в его волосы, как он любил, чтобы не позволить ему отстранится сразу.

Верский замер, не ответив. На миг Лизе показалось, что он оттолкнет её, встанет, уйдёт. От этого стало так страшно, что она сильнее сжала его рубашку и прижалась настойчивее. И тогда он выдохнул, коротко, сквозь зубы, словно сдаваясь, и ответил — жадно, грубо, притянув её за затылок.