— По-моему, — сказал он, — ваши работы по базовой артефакторике вполне приличны. Там, где вы работали самостоятельно, без попыток срезать угол за счёт природного дара. Третья работа цикла. Шестая. Седьмую вы, очевидно, сделали второпях.

Лиза открыла рот и закрыла.

Он читал её работы. По-настоящему читал — не скользя по первой странице, а именно читал, разбирал.

— Седьмую я делала во время болезни, — сказала она.

— Это оправдание, — ответил Верский без всякой злобы, просто как факт. — Курс основ артефакторики для женских курсов открывается в следующем семестре. Если вы хотите вести практические занятия, я готов это рассмотреть. Под контролем.

— Под чьим контролем?

— Под моим.

Лиза посмотрела на него.

— То есть вы будете проверять мои занятия.

— Я буду знать, что происходит на моих кафедрах. Это несколько разные вещи, — он снова опустил взгляд к бумагам. — Это всё?

— Нет.

Он подождал.

— Вы несправедливы ко мне, — сказала Лиза. — И я думаю, что знаю причину. Вы не любили моего отца.

Верский отложил лист.

— Это не секрет, — сказал он после паузы.

— Тогда я прошу вас не переносить на меня то, что было между вами.

— Ваше сиятельство! — Он произнёс это очень ровно. — Если бы я переносил на вас всё, что касается вашего отца, мы бы сейчас не разговаривали. Между мной и Михаилом Стояновым были свои счёты, и для них были свои причины. Я не склонен их сейчас излагать. Но если вы унаследовали от матери что-нибудь, кроме рыжих волос, — он сказал это без улыбки, как будто речь шла о вещи совершенно нейтральной, — то я полагаю, вы не безнадёжны.

Лиза почувствовала, что земля слегка уходит у неё из-под ног — в том смысле, в каком она уходила всегда, когда обнаруживалось что, кто–то может рассказать ей что–то о матери, которую она совсем не знала.

— Вы были знакомы с моей матерью?

— Да, — сказал Верский.

Он не добавил ничего. Снова взял лист.

— Есть ещё один вопрос, — сказала Лиза, справившись с собой. — Государь назначил вас моим женихом. Дата бракосочетания не определена, условия не оговаривались. Я хотела бы понять, каким образом и когда мы это обсудим.

— В ближайшее время, — сказал Верский.

— Это не ответ.

— Это всё, что я могу сказать сейчас. –– в почти черных глазах ректора сверкнуло недовольство.

В дверь постучали. Секретарь просунул голову с видом человека, выполняющего важную миссию, и протянул запечатанный конверт. Верский встал, взял конверт, вскрыл его тут же у стола и прочёл — быстро, по-военному. Что-то изменилось в его лице, Лиза не успела понять что.

— Мне нужно выйти, — сказал он. — Подождите здесь.

Дверь закрылась.

Лиза сидела ровно, смотрела перед собой. Потом перевела взгляд на стол.

Бумаги лежали аккуратно. Верхний ящик был задвинут, но не закрыт на ключ. Она знала, что не должна. Она прекрасно это знала, как маленький ребенок знает, что нельзя красть сладости из буфета, но все равно лезет за вареньем. На ящиках ректора всегда стояла защита, но дядя нчастенько просивший Лизу захватить бумаги из его кабинета еще три года назад настроил защиту и на её магию тоже. Судя по всему, Верский либо не догадался об этом, либо не успел обновить защиту.

Ящик открылся бесшумно.

Корреспонденция, счета, две записки, сложенных вчетверо. И письмо в конверте с дядиной печатью — она узнала его немедленно, узнала почерк на сгибе, узнала сургуч цвета морской волны.

Она вытащила его. Развернула.

Дядя писал коротко — он всегда писал коротко, когда был чем-то расстроен, длинные письма он писал только в добром расположении духа. Это письмо занимало всего четыре строки.

«Милостивый государь, вынужден отклонить ваше предложение как несвоевременное. Рука Елизаветы Михайловны уже обещана.

Ваш покорный слуга, А.П. Стоянов».

Дата стояла за день до смерти дяди.

Лиза застыла посреди чужого кабинета, держа письмо в руках, и мысли ворочалась медленно, как жёрнов — дядя отказал. Заявил, что её рука уже кому-то обещана, но ведь она не успела сообщить ему о Грише. А еще получается, дядя отказал Верскому, объявив о помолвке с кем-то другим. А на следуюший день умер. А еще вспомнилось, что Лавру Дмитриевичу было нужно место в совете и то, как быстро он появился в особняке, в тот роковой день.

Полностью погруженная в мысли, она не слышала, как открылась дверь, и резким, пугливым движением спрятали бумаги за спину, увидев входящего Верского.

Глава 8

Тёмные глаза Лавра Дмитриевича смотрели на неё с гневом, какого Лиза прежде не видела — ни на занятиях, ни в самых жарких спорах, когда он разбирал её ответы с холодной беспощадностью.

— Позвольте узнать, Елизавета Михайловна, какого дьявола вы забыли за моим столом? — Каждое слово он отделял паузой, точно гвоздь вколачивал.

— Я искала кое-какие свои документы. — Голос вышел ровнее, чем она ожидала от себя. — Дядя хранил здесь кое-что моё. Я не подумала, что…

— Что кабинет больше не принадлежит вашему дяде? — Он прикрыл за собой дверь. Без хлопка, почти бесшумно. — Как прискорбно в столь юном возрасте столкнуться со столь серьезными проблемами с памятью. Напомню, что ваш дядя, к всеобщему сожалению, умер, в следствии чего больше не может занимать этот кабинет.

— Я понимаю, что это звучит…

— Это звучит как детский лепет. Покажите, что прячете за спиной.

Он пересёк комнату без спешки — ни лишнего движения, ни лишнего звука. Обогнул стол и встал вплотную. Лиза из почти детского упрямства, развернулась, не желая отдавать письмо, и только тогда поняла, что совершила стратегическую ошибку. Теперь она стояла спиной к столу, лицом к нему, потеряв шанс к отступлению. От его пиджака тянуло хвоей, холодной и смоляной, и от этого аромата голова у неё немного закружилась. Смотреть ему в лицо не получалось — взгляд остановился на галстуке, на безупречном, как всегда, тугом узле у воротника.

— Бумаги, ваше сиятельство. Быстро. — Голос преподавательский, без интонации.

Лиза стояла и боялась пошевелиться.

— Как же вы мне надоели, Стояновы. С этой своей уверенностью во вседозволенности. Скажите честно, вы полагали, что вам это сойдёт с рук?

Лучшая защита — нападение. Лиза вспомнила это и выпрямилась.

— Я открыла ящик, который имела право открыть хотя бы потому, что его защита настроена на меня. Если вы не удосужились обновить чары, в том нет моей вины. — Она вздёрнула подбородок и тут же пожалела. Лицо Лавра Дмитриевича оказалось слишком близко.

Кровь прилила к щекам. Не от стыда — от злости. Стыд она умела убирать с лица. Со злостью это давалось труднее.

— Самоуверенность вашей фамилии, — продолжал Верский, не повышая голоса, — по всей видимости, не знает никакого предела. Вы входите в чужой кабинет, роетесь в чужих бумагах и стоите с таким видом, словно это я должен оправдываться.

— А может, и должны. Дядя вам отказал. Я это знаю. — Она протянула ему письмо, которое прятала за спиной. Собственный голос казался ей чужим — ровным, почти спокойным. — Он отказал вам, а вы пошли к императору. Другим путём получить согласие женщины вы, очевидно, не в состоянии?

Он сделал ещё один маленький шаг, совсем небольшой, и между ними не осталось вовсе никакого пространства. Лизе едва удалось не отшатнуться; она почти успела этим возгордиться, когда он поднял руку и взял её за подбородок. Не грубо, но и без тени нежности, так берут предмет, чтобы рассмотреть на свет. Пальцы держали крепко. Его тёмные, почти чёрные глаза оказались так близко, что она перестала различать в них что-либо, кроме этой темноты.

— Слушайте внимательно, — почти прошипел он. — Скажу один раз. Вы избалованная девочка, которая привыкла считать собственное желание достаточным основанием для любого поступка. Захотели — в университете для вас открыли женские курсы. Захотели — сделались преподавателем. Плевать на репутацию дяди, плевать на реакцию общества, лишь бы продемонстрировать собственную исключительность. — Граф медленным, почти нежным движением заправил выбившийся локон — рыжий, непослушный — и склонился к её уху. Его голос теперь щекотал шею. — Вы не видите и десятой доли того, что происходит вокруг вас, потому что не привыкли смотреть дальше собственного курносого носа. Этот брак нужен вам, а не мне. И ни при каких обстоятельствах я не стоял бы здесь, если бы речь не шла о безопасности единственного человека, который через несколько лет сможет спасти столицу. К моему великому сожалению, этот человек вы, и не все в мире желают вам добра. — Ладонь скользнула по её шее, и по коже прокатился рой мурашек. Лиза вдруг вспомнила, насколько он старше, насколько опытнее, и как глупо было вступать с ним в открытый поединок. — Что же касается женщин… — его дыхание коснулось её губ, и она, не удержавшись, облизала их, — поверьте, мне никогда не приходилось их принуждать.