— Лавр? — негромко спросил Корф.

— Всё хорошо. — Голос прозвучал ровно, он сам удивился. — Выйдите.

Они вышли без лишних слов, оба умели слышать, оба чувствовали, когда не стоит задавать вопросы.

Лавр остался один.

Фонтанка плескалась под окном. Фонарь качался.

Он попробовал думать: умерла. Анна умерла. Но мысль была как чужая, не укладывалась в то, что он знал об Анне. Живой, говорившей о Лафатере, с не меньшим жаром, чем о Лафонтене. Смеявшейся чему-то прикрывая изящной ладошкой рот. Живые не умирают так легко, просто потому что кто-то не подумал или не захотел думать. Это несправедливо — и он понимал, что природа не знает морали, мир не обязан быть справедливым, он сам всю жизнь тому свидетель. Но что-то в груди всё равно сжало сердце в тиски, и не желало отпускать.

Он встал. Прошёлся от окна к стене и обратно. Остановился.

Мерзавец Стоянов. Стоянов знал о проклятье. Любой образованный человек знал. И всё же он взял её в жёны и не позаботился. Не успел, или не захотел, или решил, что проклятье обойдёт стороной именно его, потому что Стояновы всегда так решали, с этой своей спокойной родовой гордостью, которая граничила с самонадеянностью и никогда не знала собственных границ.

Лавр почувствовал что-то тёмное и острое, что не было горем, а было злее. Горе было глубже, горе сидело молча. А это — поднималось к горлу и требовало слов, которые лучше было не произносить вслух в пустой комнате, потому что произнесённое вслух становится обязательством.

Он произнёс.

— Я найду способ, — сказал он тихо, сам себе, в окно, в Фонтанку, в покачивающийся фонарь. — Не сейчас. Но найду.

Это не было красивой клятвой. Он не умел давать красивых клятв, его не обучали такому в двух комнатах над прачечной. Это было просто решение холодное, как фамилия его отца, как слово «должен». Он умел ждать. Умел считать. Умел работать, в этом его никто не превзошёл, даже Стоянов на пике своей блестящей первокурсной славы.

Лавр постоял у окна ещё немного, потом повернулся, собираясь позвать Корфа и Мещерякова обратно, но тут снова решил открыть блокнот и вывел дрожащей рукой.

«Что с ребенком»

Не прошло и пяти минут, как проявился ответ:

«Девочка. Живая. Нарекли Елизаветой»

Живая.

Что-то странное сделалось внутри — не злость, не горе, что-то третье, чему он не нашёл названия и не стал искать. Он убрал блокнот в ящик стола и позвал лакея.

— Позови господ Корфа и Мещерякова. И принеси ещё вина!

Глава 1

День шестого ноября одна тысяча семьсот девяносто шестого года начался для Лизы так же, как начинались все остальные дни в стенах Императорского Университета Волхования и Чародейства. Она проснулась в полутьме дортуара, наспех умылась ледяной водой из кувшина и поспешила одеться. Казакин оказался не по погоде лёгким — тонкое сукно не держало тепло, а ноябрьский ветер уже гнал по мостовой не только мокрые листья, но и мелкую снежную крупу. Лиза шла, прижав локти к бокам, сетуя на собственную непредусмотрительность. Достаточно было захватить булавку с чарами тепла –– итог собственной курсовой работы, и теперь не пришлось бы мучаться. Но утром она была в состоянии думать только о дипломе.

На прошлой неделе она сдала комиссии экзамен по артефакторике. Заключение комиссии — вместе с дипломом о прослушанных женских курсах — должно было открыть ей место преподавательницы, пусть пока только в небольшом женском отделении. Каждый раз, как она об этом вспоминала, внутри что-то сжималось — не от страха, а от нетерпения, почти болезненного. Оставалось только благодарить Господа и государыню, что повелела открыть эти курсы. Ещё полвека назад сама мысль об университетском образовании для женщины казалась дерзостью, граничащей с помешательством.

Удар колокола пришёл со стороны Петропавловской крепости.

Один. Пауза. Второй. Третий.

Лиза остановилась. Несколько прохожих на улице тоже замерли — торговец с лотком, двое студентов в форменных шинелях, пожилая дама с корзиной. Мужчины сняли шапки и принялись креститься. Потом грохнул пушечный выстрел, за ним второй, третий — далёкие, глухие, точно раскаты грома.

Лиза поняла. Руки вдруг стали совсем холодными — не от мороза.

Три колокольных удара и три пушечных выстрела. Другого значения этому сочетанию она не знала.

Императрицу Лизавета видела дважды. Первый раз — в детстве, мельком, на церемонии представления ко двору одарённых отроков: большой зал, запах воска и парчи, и далёкая фигура на троне, от которой исходило что-то тяжёлое и почти непереносимое — то, что Лиза тогда назвала для себя «величием», не зная лучшего слова. Второй раз — месяц назад, вместе с дядюшкой, который хлопотал за право племянницы преподавать. Величие никуда не делось, но теперь за ним проступала усталость — в опущенных плечах, в том, как Екатерина держала руки на подлокотниках, точно опираясь на них. Тем не менее она пообещала протекцию и указ — такой, который позволил бы чародейкам не только учиться, но и служить.

Лиза развернулась и пошла к дому дяди.

Дядюшка служил ректором университета и жил в получасе ходьбы, экипажем быстрее. Ректор единственного чародейского университета в стране должен был знать, что произошло.

Снег усилился. Он таял, не долетая до земли.

— Марфа! — Лиза шагнула в сени и скинула казакин прямо в руки слуге. — Афанасий Петрович дома ли?

Ключница выступила из полутьмы коридора — плотная женщина в белом чепце, с вечно озабоченным выражением лица.

— Дома, Елизавета Михайловна! Со вчерашнего вечера из кабинета носа не кажет, только ругается. Опять над экспериментами своими засиделся, дверь не открывает. Я с вами Акулину пошлю с завтраком, може с вами поест хоть.

— Интересно, над чем это он на этот раз... — Лиза стягивала перчатки и думала о камине. Пальцы плохо слушались. Завтрак, упомянутый Марфой, возник в воображении со всей конкретностью — горячий, с паром.

–– Возвращались бы вы домой жить, барыня. Не гоже это, княжне да на казенной кровати спать. И барин бы глядишь, к порядку нормальному вернулся. В былые времена, пока вам блаж эта с образованием в голову не втемяшилася, он хоть ради вас на обед да ужин спускался. А теперича, и вы в этом своем университете исхудали совсем, и Афанасий Петрович о хлебе насущном позабыл.

–– Родная моя, –– Лиза обняла старую ключницу. –– Знаешь ведь, что не могу я иначе. Не хочу чтобы на меня пальцем показывали, и говорили, что ректораская племянница требует к себе особого отношения. Да и удобнее это.

Марфа тяжело вздрхнула, но в нерешительности не ушла, помялась, переступила с ноги на ногу..

— Случилось что? Спрашивай, не бойся.

— А правду говорят, что государыня наша преставилась?

— Колокол пробил трижды. — Лиза помолчала. — Другого значения этого звона мне неведомо. Но манифеста пока не было.

Дядя отпер не сразу. За дверью слышались шаги — туда-обратно, туда-обратно, — потом звякнуло что-то металлическое, и только после этого щёлкнул замок.

Вид его не оставлял сомнений: ночь была бессонной. Парик куда-то делся, галстук тоже; волосы торчали в разные стороны, под глазами залегли серые тени. Он сразу же отошёл к столу, движением неприкаянным и нервным — поправил бумаги, которые и без того лежали ровно.

— А, Лизонька, это ты. Неужто в городе уже прознали?

— О смерти императрицы? Неужели это правда?

Дядя на мгновение замер у стола. Потом выпрямился и кивнул — медленно, как будто сам ещё раз убеждал себя.

— Да... Воля Божья свершилась. От сей жизни к жизни вечной матушка наша преставилась.

— Давно?

— Не знаю пока. Доложили мне утром. — Он произнёс это куда-то в сторону, в окно.

— От чего она умерла? На аудиенции не казалась больной.

— На всё воля Божья, деточка. Да и не молода уже была матушка наша. — Дядя осенил себя крестным знамением, пробормотал тихо. — Прости ей господи её пригрешения, ибо все мы не без греха.