— Мы обсудим это без свидетелей, — сказал Верский.

Лиза хотела ответить, что обсуждать нечего, что инициация для неё — не обряд, а приговор, что после неё проклятье получит полное право над её телом, и первые роды станут последними. Но слова застряли в горле, как вода в пересохшем русле. Она только кивнула и отвернулась к окну, за которым падал редкий снег.

---

Дни после визита волхва тянулись ровно, как вода в спокойной реке. Лиза сама удивлялась тому, как быстро привыкла к этому дому — холодному, высокому, с лестницами, по которым гулял сквозняк, и слугами, ступавшими бесшумно. Она больше не вздрагивала от тишины. Напротив, тишина стала ей нужна.

Дети освоились. Ванька уже совсем окреп, и даже немного вытянулся. Теперь он учился грамоте, и водил пальцем по букварю, который принесла гувернантка. Склады давались ему плохо: он путал «б» и «д», сердился, комкал страницу. Шурка сидела рядом, в настоящем детском платье, и смеялась над ним — все чаще, Лиза слышала её смех: короткий, лающий, детский смех.

— Чего смешного? — буркнул Ванька.

— Ты «баба» прочитал, а там «дядя», — ответила Шурка и снова фыркнула.

Лиза стояла в дверях детской и смотрела на них. Клещи в груди медленно разжимались— те самые, что последние недели держали её в напряжении. Она не знала, с чего это началось. Может, с того, что Верский стал чаще бывать дома. Возвращался раньше, долго беседовал с ней за ужином обо всем на свете. Однажды привёз из университетской библиотеки томик с описанием северных рек и положил ей на стол, не сказав ни слова. Все чаще искал поводы прикоснуться к ней, поправляя шаль или выбившийся локон. А каждое утро она просыпалась крепко прижавшись к его груди.

Лиза замечала эти мелочи, как замечают перемену погоды весной: без удивления, но с тихой радостью. Она и сама вела себя благоразумно: не спорила, не лезла в его дела, не задавала вопросов, на которые он всё равно не ответил бы. Дом держался на этом молчаливом уговоре, он не пугает её своими прогнозами, она не напоминает о своих страхах.

Только дар не давал забыть о себе. По ночам Лиза просыпалась от холода, который шёл не от окна, а изнутри, из самых костей, и долго лежала, прислушиваясь к тому, как вода в графине на столике тихонько позвякивает о стекло. Ей снилась тёмная вода — глубокая, без дна, и она плыла в ней, не чувствуя ни страха, ни холода, а только гул, который рос и рос, пока не будил её. И лишь теплые руки и спокойное дыхание Лавра успокаивали, и позволяли уснуть вновь.

Верский о визите волхва не заговаривал. Но Лиза ловила его взгляды — короткие, оценивающие, — когда он думал, что она не видит. Он надеялся на скорую беременность.

---

Анна приехала в четверг, после обеда, когда за окнами уже синело. Она вошла, звякнув колокольчиком у двери, сбросила на руки лакею мокрую от снега шубу и сразу обняла Лизу — крепко, по-родственному, пахнущая мятной помадой и холодом.

— Наконец-то вырвалась к тебе, — сказала она, отстраняясь и держа Лизу за локти. — Гриша всё спрашивает, отчего ты не пишешь.

— Я написала все в той записке, что передала с тобой. Больше мне нечего ему сказать.

Лиза и правда отправила через Анну записку, в которой просила Устюгова младшего образумится и позволить им сохранить хотя бы ту нежную дружбу, что связывала их в детстве.

Они прошли в малую гостиную, где уже растопили камин. Анна села на диван, расправила юбки, огляделась с тем выражением, с каким осматривают чужой дом, прикидывая, что здесь не так.

— Холодно у тебя, — заметила она. — Муж не велит топить?

— Велит. Просто дом большой.

Анна усмехнулась, но ничего не сказала. Они говорили о прежнем: о лете в поместье, о том, как Гриша учил Лизу ездить верхом, как она однажды упала в крапиву и ревела, а он таскал ей холодную воду в ладонях. Лиза слушала, и ей было легко, как бывает легко с человеком, который помнит тебя девочкой.

Потом Анна полезла в ридикюль и достала маленькую плоскую коробочку.

— Вот. На память о детстве. Чтобы не забывала нас.

Лиза открыла. Внутри, на тёмном бархате, лежал медальон на тонкой цепочке — овальный, серебряный, с гравировкой по ободку в виде мелких листьев. Она нажала на застёжку, створки разошлись. С одной стороны — портрет Анны, с другой — Григория. Миниатюры были писаны недавно: Анна смотрела прямо, с лёгкой улыбкой, Гриша — чуть вполоборота, серьёзный, с русыми волосами, зачёсанными назад.

— Я сама написала, — сказала Анна. — Хотела, чтобы у тебя было что-то на память о нас.

Лиза смотрела на портреты. Внутри у неё шевельнулось смутное беспокойство — слишком это было похоже на упрёк, — но она отогнала его. Анна не упрекала. Анна улыбалась, и глаза у неё были влажные.

— Спасибо, — сказала Лиза. — Я не заслужила такого подарка.

— Глупости. Ты же нам не чужая.

Она обняла её снова, и Лиза почувствовала, как сильно та прижимает её к себе — точно боится отпустить. Потом Анна поднялась, сослалась на поздний час и ушла, пообещав приехать ещё.

Лиза поднялась в спальню и положила медальон на туалетный столик.

Она ещё раз взглянула на медальон, потом задула свечу у кровати и легла. Сон пришёл быстро, тяжёлый, без сновидений.

Глава 24

Он вернулся, когда дом уже отходил ко сну, — только в передней горела одна свеча, и лакей, дремавший на сундуке, вскочил, заслышав шаги. Верский снял перчатки, отдал шинель, не сказав ни слова, и поднялся по лестнице, ступая тяжело, всей ступнёй, — за день накопилась та усталость, от которой не спасал ни чай, ни холод умывания.

В спальне было темно и тихо. Штора на окне сбилась, и лунный свет лежал на полу узкой косой полосой, добираясь до ковра. Лиза спала на боку, подтянув колени, укрывшись по самые плечи. Он постоял в дверях, привыкая к темноте, и только тогда заметил на туалетном столике вещицу — овальный медальон на цепочке, оставленный среди шпилек и пудреницы. Он не узнал его.

Верский подошёл бесшумно, как умел ходить только дома, взял медальон. Металл был тёплым — не от руки, а от нагретого за день воздуха. Крышка поддалась сразу, с тихим щелчком, слишком громким в спящей комнате. Он замер, глядя на кровать. Лиза не шевельнулась, только дыхание её на миг сбилось и снова выровнялось.

Внутри было два портрета. Он узнал обоих прежде, чем разум успел подобрать слова: Анна Дмитриевна Устюгова и брат её Григорий. У Григория на портрете было мягкое улыбчивое лицо, человека не встречавших жизненных невзгод. Анна смотрела с другого овала, и в её взгляде ему почудилось то же самое: уверенность людей, не знавших отказа.

Он держал медальон на ладони. Большой палец замер над портретом Григория, не касаясь стекла. В груди сделалось холодно, как будто распахнули окно в стылую ночь.

Зачем этот медальон лежит в спальне его жены? Он помнил, как сам распорядился не передавать Лизе писем Григория. Знал, что тот писал. Знал, что письма шли и шли. И вот теперь портрет этого человека лежит у её постели. Она держит его рядом, под рукой, как дорогую сердцу вещь.

Он закрыл медальон, сжал его в кулаке. Потом разжал пальцы и положил на место, точно так, как она лежала. Цепочку расправил, чтобы не выдать прикосновения.

Верский не будил жену. Он ещё раз взглянул на неё: во сне она казалась еще моложе и беззащитней, — и от этого было хуже. Он вышел, притворив дверь, и спустился в кабинет.

Свечей не зажигал. Сел в кресло, не снимая сюртука, налил из графина вино, терпкое и кислое, облегчения оно не принесло. Пил медленно, глядя в тёмное окно, в котором отражался только он сам: бледное пятно лица над тёмным воротником.

Он не спрашивал. Он не умел спрашивать. Умел считать, взвешивать, сопоставлять. И выводы получались ясные, неумолимые, но на этот раз, увы неверные. .

Анна Светова когда-то выбрала Петра Стоянова. Он помнил, как стоял в той гостиной, как она отвела глаза. Помнил, как вся его юношеская злость сжалась в одну точку и осталась в нём на годы. Теперь у его жены в спальне лежит портрет другого мужчины — того, кто мог бы стать её мужем. Того, кто писал ей. Того, кого она когда-то выбрала сама.