Она подошла к книжному шкафу, где на нижней полке, задвинутый за другие фолианты, стоял том родовой летописи Стояновых. Странное место для семейной реликвии, но с другой стороны, хочешь спрятать, прячь на самом видном месте. Да и экспедиция уже обыскивала дом. Прятать больше не от кого.

Она уже читала его в детстве, но тогда многое казалось сказкой. Теперь же, листая страницы, Лиза искала не предания старины глубокой, а практические сведения. На полях встречались пометки сделанные поколениями семьи Стояновых, а ближе к концу — записи отца. На одной из страниц, исписанной косым почерком, она остановилась. Среди перечисления свойств дара, строчка: «скрытое водой, водой да будет проявлено».

Лиза замерла. Память отозвалась мгновенно: отец за столом, перед ним чаша, он окунает пальцы и проводит по бумаге, а та вдруг оживает, проступая знаками, которые он внимательно разглядывает. Тогда она была слишком мала, чтобы понять, что именно он делает, но картина осталась яркой. Та самая чаша, что она нашла в тайнике, стояла сейчас в кабинете, её доставать из тайника Лиза не рискнула.

Она сначала не поверила такой простоте. Взяла стакан с водой из графина, смочила пальцы и провела по одному из пустых листов. Бумага намокла, но осталась чистой. Лиза поджала губы. Значит, нужна была не простая вода, а родовая чаша.

Она поднялась в кабинет, открыла тайник, и достала переливающуюся всеми оттенками голубого и зеленого чашу. Она была тяжелой и обжигающе холодной. Лиза набрала в неё воды из кувшина, подождала несколько мгновений, затем неуверенно окунула кончики пальцев и провела по листу.

Буквы проступили не сразу — сначала появились влажные полосы, потом на них, как на промокашке, начали проступать очертания слов. Они держались лишь несколько минут, потом бледнели и исчезали.

Сердце застучало часто и неровно. Она провела ещё раз, уже тщательнее, водя пальцем по строкам. Слова появлялись и таяли, но Лиза успевала прочитать. Письмо было от неизвестного отправителя, который просил дядю «внимательнее наблюдать за Верским» и «остерегаться его». Лиза отложила лист и взяла следующий.

На этот раз она смочила пальцы обильнее и повела по бумаге широкой полосой. Строк проявилось сразу много. Это было другое письмо: кто-то требовал от дяди вернуть долг. «Либо руку вашей племянницы, либо деньги…» — сумма была не малой, больше её приданного. Лиза похолодела. Она ничего не знала о долгах дяди. И это требование звучало так, будто её саму собирались использовать как разменную монету. Кто мог так писать? Почерк был незнаком, но Лиза сразу подумала о Верском. Впрочем, почерк отличался от того, что она видела в его бумагах. Но он мог диктовать или воспользоваться артефактом.

Она быстро просмотрела остальные листы. В двух мелькнуло имя Верского, в нескольких просьбы, больше похожие на приказы о пристройстве каких-то незнакомых ей людей при дворе или в университете. В последнем вновь требования "выдать племянницу замуж за оговоренную персону"

Лиза откинулась на спинку стула, чувствуя, как дрожат руки. В висках стучало. Её смирение, которое она с таким трудом выстраивала неделями, рухнуло разом. Верский не просто добивался её руки — он, возможно, держал дядю в кулаке из-за долга, а когда тот отказался сотрудничать, устранил его. Всё сходилось. И её замужество было не волей императора, а частью какого-то его плана.

Ей нужно было узнать больше. Лиза спустилась вниз, в людскую.

— Скажи, Агафья, кто навещал дядю перед смертью? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Ключница поджала губы, помолчала.

— Разные люди ходили, барышня. И господин Верский тоже, неоднократно. После его визитов Афанасий Петрович всегда был не в духе. Я примечала, оба хмурые были. А стоило Лавру Дмитриевичу выйти, как дядюшка ваш, в особенно скверное расположение духа впадал. Бывало запрется у себя и только и знает, что ругаться, коли мы стучать станем.

Лиза кивнула, стараясь не выдать волнения. Вечером, когда она сидела в гостиной, к ней тихо постучалась горничная Глаша. Уже не молодая русоволосая женщина, из их крепостных крестьянок, служила городском особняке уже без малого десять лет. Женщина мялась у двери, теребила передник.

–– На кухне бают, что вы всех о гостях дядюшкиных расспрашивали

— Говори, не бойся.

Горничная шагнула ближе, опустила глаза.

— В вечер, барышня, за день до того, как Афанасий Петрович преставился, господин Верский выходил из его кабинета. В руках у него была пачка ассигнаций. Он был очень сердит. И в дверях крикнул вашему дяде: «Не хотите сотрудничать, пеняйте на себя!» У меня аж руки затряслись, я чуть графин не выронила.

–– Спасибо Глаша! Ты молодец. Можешь быть свободна.

Глаша не спешила уходить, но и задать вопрос не решалась

–– Что-то еще?

–– Агаьфья говорила, вы тем, кто расскажет что, деньгу обещали.

–– Да, да конечно, –– Лизе уже было не до горничной. –– Я дам распоряжение Агафье.

Лиза сжала подлокотник. Сердце колотилось где-то в горле. Она выждала, пока горничная уйдет. Теперь у неё почти не осталось сомнений. Дядя отказал и вернул Лавру Дмитривичу долг, из-за чего тот окончательно рассверепел. Верский причастен к смерти дяди. И она сама, согласившись на помолвку, едва не отдала себя в руки убийцы, ненавидившего её семью. Вспомнилась и внезапное падение отца с лошади десять лет назад. Всегда спокойный и верный мерен в тот день, казалось сошел сума, понесся и скинул всадника. Отец упал очень неудачно, ударившись головой о камень, и умер на месте. Она всегда сетовала на судьбу и считала его смерть случайностью, но вдруг и она была подстроена Верским. Все знают, что он неавидил Михаила Стоянова.

Но что она могла сделать? Против него — приближенного императора, ректора, тайного советника — у неё не было ничего, кроме проступивших на миг слов, да и в них не было ничего конкретного. Нужен был план. Доказать императору его причастность. Тогда помолвка будет расторгнута, а Верский — наказан.

Она встала и подошла к окну, глядя на мокрый сад. Мысли метались.

На следующее утро посыльный принёс записку. Лиза сломала печать. Мария Федоровна приглашала её на чаепитие. Лиза перечитала строки дважды. Возможно, стоит обратиться к Марии Федоровне, которая всегда была добра к ней. Императрица, в отличие от Павла, не питала к Верскому безоговорочного доверия. Совпадение? Или сама судьба давала ей шанс. Она отложила письмо и, невольно улыбнувшись краем губ, почувствовала, как в груди оживает решимость — та, что была так нужна все последние недели.

Глава 11

Покои императрицы в Гатчине тонули в сером апрельском свете, падавшем из двух высоких окон на паркет, набранный светлым и тёмным деревом. Лиза ждала у двери, пока камер-юнгфера доложит, и смотрела на низкий столик, накрытый к чаю: белый фарфор с тонкой синей каймой, серебряный сливочник, блюдо с бисквитами, над которыми поднимался едва заметный пар, — их, видно, только что принесли с дворцовой кухни. Пахло ванилью и горячим хлебом, и от этого запаха у Лизы свело пустой желудок: с утра она так перенервничала, что не смогла заставить себя поесть. А полдня пути и вовсе основательно её вымотали.

Мария Фёдоровна сидела у окна в кресле с высокой спинкой, в дневном платье из тёмно-серого шёлка, с кружевной косынкой на плечах.На коленях у неё лежала пяльцы с неоконченной вышивкой — ветка сирени, наполовину затянутая лиловым шёлком. Императрица подняла голову не сразу; она вдевала в иглу новую нить и щурилась, поднося иглу к самому глазу. Лиза успела заметить, как дрогнула её рука.

— Садись, Лиза, — сказала Мария Фёдоровна, не глядя на неё, и кивнула на стул напротив. — Чай уже заварили. Налей себе сама, без церемоний. –– Она грациозно отбросила пяльце, и со сконфуженной улыбкой посетовала –– Совсем не могу заставить себя вышивать. Камень почему-то поддается моим рукам гораздо лучше, чем нитка.