Лиза взяла листок. Бумага была тёплая от руки Анны, мятая по сгибам. Она развернула её, и строчки прыгнули в глаза — торопливый, рваный почерк Гриши, клякса на слове «молчишь».

«Лиза. Я не знаю, доходят ли до тебя мои письма, и не знаю, что мне думать. Если ты здорова и просто не желаешь мне отвечать — напиши хоть слово, и я отступлю. Но молчать так, как молчишь ты, ты не могла. Я помню тебя другой. Ответь, Лиза. Ответь хоть раз».

Подписи не было.

Лиза перечитала записку, и второе чтение вышло хуже первого: строчки уже не прыгали, а ложились ровно, и от этого каждое слово вставало отдельно. Она сложила листок и положила обратно на скатерть. Пальцы у неё были ледяные.

— Я не получала писем, — сказала она. — Ни одного.

Анна смотрела на неё, и в этом взгляде Лиза не нашла ни торжества, ни жалости — только усталую правоту человека, который давно знал ответ.

— Я так и думала, — сказала Анна. — Значит, муж твой бережёт тебя от переписки. Я лишь не понимаю, почему меня впустили в этот дом, если ему известно содержание, тех писем, что Гриша слал тебе.

–– Я не называла Лавру твоей фамилии. Сказала лишь, что ты подруга детства.

–– Он предлагал тебе бежать и перед свадьбой и после, –– Анна выпалила эти слова, и выдохнула, будто сбросив тяжелую ношу, –– И очень обижен на твое молчание. Он думает, что тебя держат в этом доме насильно.

Лиза промолчала. В горле у неё стоял ком, твёрдый, как непроглоченный кусок. Она не знала, на кого злится — на Анну, которая привезла записку как улику, или на себя, оттого что в суете последней недели и впрямь забыла о письмах, о которых Анна уже поминала в Летнем саду, и не спросила мужа, куда они делись.

— Гриша болен, — сказала Анна, поднимаясь. — Не телесно. Он сохнет. Я не прошу тебя писать ему. Я прошу только передать ему, что письма не дошли. Пусть он перестанет думать, что ты тут в тюрьме и, что тебя надобно вызволить. Я боюсь, что он наделает глупостей.

Она одёрнула платье и пошла к двери, не дожидаясь ответа. У порога обернулась.

— Записку я оставлю тебе. Делай с ней, что хочешь. Но если решишь сжечь — сожги сама, при мне не надо.

Дверь за ней закрылась. Лиза осталась одна. Самовар уже не пел — остывал, и в гостиной пахло крыжовником и мокрым кружевом от ворота Анны. Лиза взяла записку и положила её в карман платья, к сердцу, и тотчас почувствовала её там, как будто в карман положили уголёк.

Она вошла без стука. Верский стоял у стола, не зажигая лампы, с рюмкой в руке. Увидев её, не удивился — отставил рюмку и опустился в кресло.

— Вы чего-то хотите, Лизавета Михайловна.

— Ко мне сегодня приходила Анна Дмитриевна Устюгова. — Голос у Лизы сорвался на последнем слове, и она сжала записку в кулаке, чтобы унять дрожь. — Она принесла письмо от брата. Он сообщает, что писал мне много раз.

Верский смотрел на неё спокойно, не перебивая.

— Я не получала его писем, — продолжала Лиза. — Ни одного. Я хочу знать, куда они девались.

Он помолчал. Потом взял рюмку, отпил, поставил.

— Я распорядился их не передавать.

Сказал так просто, будто речь шла о счетах из лавки. У Лизы внутри что-то оборвалось и тут же вспыхнуло.

— Вы не имели права.

— Имел. Вы моя жена.

— Я ваша жена, а не крепостная. Вы не можете распоряжаться моей личной перепиской !— Она сама удивилась, как зло это вышло. — Вы понимаете, что он теперь думает? Что я вышвырнула его из своей жизни, за ненадобностью. Предала?

Верский поднялся. Подошёл — не вплотную, но так, что ей пришлось задрать голову, чтобы не отвести взгляд.

— Переписка замужней женщины с посторонним мужчиной недопустима. Содержание этих писем, скажем так, компрометирует вас. Уж простите, что не дозволяю вам переписываться с человеком, который жаждал похитить вас из под венца, а теперь увезти от мужа. Любая такая записка, попади она не в те руки, — повод. Не для меня. Для тех, кто уже точит на вас зубы.

— Какие зубы? Кому я мешаю? Меня выдали замуж за верного императору человека, планы рухнули.

— Всем, кто желает, чтобы столицу смыло в залив. — Он отчеканил это, как приговор. — Вы единственная Стоянова. У вас нет права на неосторожность. Не питайте наивных надежд, что все враги опустили руки и забыли про вас.

Лиза ненавидела его за то, что он прав. За то, что ещё стоя у двери после ухода Анны она уже знала: он скажет именно это, и возразить будет нечем.

— И всё же, — сказала она тихо, — вы не оставили мне даже возможности объяснить ему.

— Объяснять нечего. — Он вернулся к столу, допил рюмку. — Младшего Устюгова прошу вас более не принимать и с ним не переписываться. Ни под каким видом.

— Просите или приказываете?

— Советую. Настоятельно.

Он вышел, и дверь кабинета закрылась за ним мягко, без хлопка. Лиза осталась посреди тёмной комнаты, и злость не остывала, а разрасталась — горячая и бессильная, потому что он был прав, и оттого её собственная свобода становилась уже не её.

Лиза еще раз удивилась тому, как такой страстный ночью мужчина может быть таким холодным днем. Будто после захода солнца, его подменяет совсем другой человек. Правда признаться, Лиза не знала, кто ей нравится больше. В этой его холодности и спокойствии было что-то, успокаивающее и вселяющее увереность.

Утром в доме появилась гувернантка для детей — сухонькая немка госпожа Краузе, с белым чепцом и манерой говорить с Лизой так, будто воспитывать она пришла её, а не Шуру с Васей.. Для Шурки Верский привёз учителя волхования — молчаливого старика с водянистыми глазами, который приходил дважды в неделю и занимался с девочкой в дальней комнате за закрытыми дверями.

Лиза поначалу ходила мимо этих дверей с тревогой. Ей всё мерещилось, что Шурка взбунтуется, как бунтовала в первые дни, — откажется мыться, спрячется на чердаке, убежит. Но вышло иначе. После первого же занятия Шурка вышла с тем же настороженным лицом, но в глазах у неё появилось что-то новое — не доверие, а любопытство зверька, который впервые понял, что рука, протянутая к нему, не ударит.

К концу недели Лиза впервые услышала, как Шурка смеётся. Вышло нечаянно: Ванька, уже розовощёкий и вставший с постели, играючи вылил на неё миску с водой, и Шурка вместо подзатыльника расхохоталась — коротко, сипло, будто горло её забыло, как это делается. Лиза стояла в дверях и не смела пошевелиться, боясь спугнуть.

— Оттаяла, — сказала она вечером Верскому.

Тот поднял голову от бумаг.

— Не спешите. Ледоход на Неве проходит дважды за весну.

Она не стала спорить. Ей впервые за долгое время было тепло от того, что в доме есть детский смех, пусть хриплый и недоверчивый.

А через день Шурка исчезла.

Глава 21

Лиза вошла в детскую рано, до завтрака, проверить, как спал Ванька. Мальчик сидел на кровати, подтянув колени к подбородку, и смотрел на неё такими глазами, что у Лизы сразу похолодели пальцы.

— Шурки нет, — прошептал он. — Она затемно ушла, на наш чердак, за Булкой. Должна была уже вернуться, а её все нет.

— Какая еще булка? — Лиза прибывала в замешательстве. — Вас плохо кормят?

— Не та булка, что едят. Подружка это наша. — Всхлипывая ответил Ванька.

Лиза подошла к Шуркиной кровати. Постель была смята, но уже остыла; у изголовья валялась тряпичная кукла, сшитая гувернанткой накануне.

— Она вернётся? Она же не могла меня оставить?

— Конечно вернется, не переживай.

Лиза погладила Ваньку по вихрастой голове. Вышла в коридор, кликнула горничную.

— Граф дома?

— Уехал на службу затемно, барыня.

Лиза села за стол и написала Верскому записку: «Шура пропала. Ваня в доме. Я пошла искать. Не сердитесь». Подумала, перечеркнула последние два слова, потом снова вписала их неровным почерком. Сложила, запечатала, отдала лакею — верхом, в университет, немедля.

Сама усидеть не смогла. Переоделась в платье горничной, чтобы не привлекать лишнего внимания, накинула шаль попроще и вышла.