— Мне доложили, — сказал он ровно. — Что в моём доме теперь живут двое уличных детей.

— В нашем доме, — поправила Лиза.

Он едва заметно повёл бровью.

— Пусть так. В нашем доме живут двое уличных детей, один из них болен воспалением лёгких, а моя жена всю ночь просидела у его постели вместо того, чтобы спать. Я верно понял?

— Верно.

Верский прошёл к окну, остановился спиной к ней. Молчал долго. Лиза видела только его затылок и то, как напряглись плечи.

— Почему вы не оставили их там? — спросил он наконец, не оборачиваясь.

— Потому что там он умер бы, — сказала Лиза. — И потому что я так решила.

Он обернулся. Лицо его было спокойным, только в уголке рта дёрнулся мускул.

— Вы хоть понимаете, что это за дети? Кто они, откуда, кто их ищет, что они видели и на кого работают?

— Это дети, — сказала Лиза. — Девочка и её брат. Ему шесть лет. Он болен. Остальное я выясню.

Верский смотрел на неё, не мигая. Потом усмехнулся — коротко, невесело.

— Выяснит она. — Он покачал головой. — Елизавета Михайловна, вы впустили в дом двух незнакомцев в городе, где представителей вашей семьи убивают, как мух в июньский день, и не поставили меня в известность.

— Вы сами сказали, что редко бываете дома, — ответила Лиза. — И что не рассказываете, что происходит. Я не стала вас беспокоить.

Он шагнул к ней. Лиза невольно отпрянула, но сдержалась, осталась на месте.

— Меня можно беспокоить, — сказал Верский тихо. — Когда в дом приводят детей с улицы, меня можно и нужно беспокоить. Это не блажь, это безопасность.

— Моя блажь, выходит, спасла его, — сказала Лиза, поднимая глаза.

Они стояли друг против друга. Между ними было не больше шага, и Лиза снова почувствовала то самое, что всегда поднималось в ней рядом с ним — жар, от которого трудно дышать, и злость, и желание оттолкнуть, и что-то ещё, чему она упорно не давала имени.

Верский первым отвёл взгляд. Отошёл к двери, взялся за ручку.

— Пусть лекарь остаётся, пока мальчик не встанет, — сказал он, не оборачиваясь. — Детей из дома не выпускать. За девочкой приглядывать. Завтра я сам с ней поговорю.

— Она вас испугается, — сказала Лиза ему в спину.

— Может это и к лучшему, может побоится делать глупости. — ответил Верский и вышел.

Лиза осталась стоять посреди комнаты. Сверху, из-под потолка, снова донёсся кашель — ровный, настойчивый, как напоминание, что ночь ещё не кончилась. Она подобрала юбки и пошла наверх.

Глава 17

Ночь Лизе не запомнилась как сон: она провалилась в неё с открытыми глазами, а вынырнула оттого, что в комнате стало тише. Так тихо, что слышно было, как под дверью скребётся мышь и как на лестнице оседает свеча в огарке.

Она сидела в кресле, придвинутом к кровати Ваньки. Плечо затекло, шея болела от неудобного положения. Кашель, не отпускавший мальчика весь вечер, теперь затих. Лиза не сразу поняла, радоваться этому или пугаться, и наклонилась ближе, всматриваясь в серое лицо ребёнка.

У постели стояла Шурка.

Она не слышала, что Лиза проснулась. Стояла спиной, босая, в длинной ночной рубахе, которую горничная выдала ей накануне, — рубаха была велика, сползала с худого плеча. Девочка положила ладони мальчику на грудь, туда, где под рёбрами тяжело ходило больное дыхание, и что-то шептала. Слов Лиза разобрать не могла. Зато увидела, как по кистям Шурки пробежал тёплый отсвет — рыжеватый, как уголь, разгорающийся под пеплом. Свет лился не из свечи: он шёл изнутри, из самих пальцев, и вливался в грудь мальчика.

Дыхание Ваньки выровнялось. Хрип, сидевший в нём глубоко, как гвоздь, отступил. Жар, от которого щёки ребёнка горели пятнами, пошёл вниз, к простыне, и растворился.

Лиза замерла в кресле. Сказать или не сказать — она не знала, и оттого сидела, как каменная, и смотрела, как уличная девчонка, стриженная под мальчика, делает то, чему в Университете Волхования и Чародейства учили три года и чему не всякого выпускника допускали. Перед ней был стихийный дар. Необученный, необузданный, растущий сам по себе, как трава между камней.

Шурка отняла ладони. Отсвет погас. Девочка постояла мгновение, качнулась, ухватилась за спинку кровати, потом тихо отошла к окну и села на пол, притянув колени к подбородку. Она так и не заметила Лизу.

Лиза встала не сразу. Сначала прислушалась к себе: сердце билось ровно, а вот в кончиках пальцев покалывало — её собственный дар отозвался на чужой, как отзывается вода в стакане на дальний подземный гул. Она одёрнула рукав, закрывая ладони, и тихо вышла в соседнюю комнату, чтобы не напугать девочку.

Утром Ванька проснулся в сознании. Он не закашлялся, а только обвёл комнату мутными глазами и попросил пить. Лиза сама поднесла ему кружку с разведённым вином, придержала голову. Мальчик пил, как пьёт больной зверёк, — короткими глотками, не отрывая от неё глаз.

— Где Шурка? — спросил он хрипло.

— Рядом, — сказала Лиза. — Она всю ночь была рядом.

Шурка спала на полу у стены, свернувшись. При первых словах она вскинулась, будто и не спала вовсе. Взгляд у неё был колючий, настороженный. Она смотрела на Лизу, как смотрит дворовая кошка, которую загнали в угол и которая ещё не решила — шипеть или царапаться.

— Тебе лучше, — сказала Лиза мальчику. — Лежи. Лекарь придёт после полудня.

Шурка встала, отряхнула рубаху, подошла к кровати. На Лизу она больше не смотрела.

День прошёл в том, что в доме всё шло своим чередом, а в комнате наверху — своё. Лиза несколько раз поднималась к детям, носила бульон, меняла повязку на лбу Ваньки, вытряхивала подушки. Шурка отмалчивалась. Ела мало, из рук Лизы не брала — ждала, пока та поставит миску на стол и отойдёт. Лекарь, явившись, долго слушал мальчика, качал головой и говорил, что кризис миновал, чему Лиза, по его мнению, должна радоваться. Она радовалась, но молчала о том, что видела ночью.

К ночи Ванька уснул крепко. Шурка сидела у его кровати на стуле, не ложилась. Лиза поняла: девочка что-то задумала.

Она не ошиблась.

Под утро, когда небо за окном только начало сереть, Лиза проснулась от осторожного скрипа половиц. Она встала в коридоре и увидела: Шурка ведёт Ваньку к чёрной лестнице. Мальчик был закутан в одеяло, ноги у него заплетались, но он шёл. Сама Шурка успела одеться в своё прежнее платье и теперь тащила через плечо узел с хлебом, который, видно, стащила на кухне.

Лиза хотела окликнуть, но не успела. Внизу, у двери, ведущей во двор, из темноты выступил Верский.

Он не кричал. Просто встал так, что перекрыл дорогу, — большой, тёмный, с неспокойным лицом человека, который не спал всю ночь. Шурка замерла. Ванька вцепился в её руку.

— Куда? — спросил Верский негромко.

Шурка выпрямилась. Подбородок у неё задрожал, но голос был дерзкий.

— Куда надо. Мы не ваши. Пустите.

— Больной ребёнок, — сказал Верский. — Ты выведешь его на холод в одной рубахе, и к вечеру он умрёт.

— Не умрёт, — огрызнулась Шурка. — Я за ним смотрела, пока вы тут спали.

— Ночью смотрела, — подтвердил Верский. — Я видел.

Шурка вздрогнула, но не отступила.

— Мне всё равно, что вы видели. Мы уходим.

Верский не шелохнулся.

— Куда? Обратно на чердак? В подмастерья? Или в острог, где вас подберут за кражу пирога?

— Вас не касается.

— Касается. Ты в моём доме. И ты знаешь, что я не отойду.

Шурка вскинула голову и посмотрела ему прямо в лицо. Глаза у неё были светлые, злые, с той отчаянной злостью, которая у детей быстро переходит в слёзы, если её не выплеснуть.

— Я знаю, для каких таких целей, такие важные барины, как вы крадут уличных детей, — сказала она раздельно. — Нас продают. Либо мерзким стариканам, либо на кровь для чародейских дел. Я видела, как уводили детей, и после никто о них и не слыхал. А те немногие, что повертелись, так лучше бы и померли там, чем помнить что с ними сотворили. Думаете, коли я уличная, то блаженная совсем? Думаете, пряник дали да отмыли и мы на все согласные? А вот и фига вам, видали ?! –– Шурка смачно плюнула на пол, сложила кулачек в понятный всем знак из трех пальцев и воинственно трясла им перед немного удивленным подобным напором Верским.