Ноги сами понесли её к знакомому дому на окраине — к чёрной лестнице и чердаку, откуда она неделю назад забрала детей. Утро было серым, небо висело низко, по мостовой стелился туман, пахнущий сырым кирпичом и гнилой водой из канала. Лиза поднялась по ступеням. Дом был пуст и нем. На третьем пролёте она остановилась — сверху, с чердака, доносился звук. Тонкий, прерывистый, будто кто-то звал сквозь плач.

Лиза узнала голос. Сердце стукнуло так, что отдалось в горле. Она взялась за перила и пошла вверх, стараясь не скрипеть ступенями.

Шурка сидела на корточках у дальней стены, сжавшись в комок, и тёрла кулаками глаза. Увидев Лизу, она не вскочила, не бросилась прочь — только отвернулась и шмыгнула носом.

— Я знала, что вы придёте, — сказала она глухо.

— Что ты здесь делаешь?

— Булку ищу. — Шурка всхлипнула. — Это крыса наша. Она тут жила, когда мы с Ванькой на чердаке прятались. Я её с рук кормила. А как вы нас забрали, она осталась. Я думала, она дождётся.

Лиза опустилась рядом с ней на корточки. Подол платья сразу потянуло пылью и холодом от досок.

— Нельзя уходить из дома ночью, не сказав ни слова. Ванька насмерть перепугался.

— Я вернуться хотела, — сказала Шурка. — Только Булку позвать. А она не выходит.

Лиза хотела ответить, но не успела.

Снизу, с лестницы, донёсся скрип. Один. Потом второй — тяжёлый, мерный, совсем не похожий на осторожные шаги её собственных ног.

Шурка вскинула голову. Глаза у неё стали круглыми.

— Там кто-то идёт, — прошептала она.

Лиза прижала палец к губам и потянула девочку за руку, пряча её за старый сундук у стены. В дверном проёме на секунду потемнело — кто-то закрыл собой свет, идущий с лестницы. Лиза успела увидеть две фигуры и блеснувший в полумраке край перстня. Потом всё погасло.

Удар пришёлся сбоку, пониже уха. Лиза не успела ни вскрикнуть, ни закрыться — только почувствовала, как голова дёрнулась, а в глазах вспыхнуло белым, точно в лицо плеснули кипятком. Потом пол выбило у неё из-под ног.

Она очнулась от холода. Он шёл снизу, от досок, и Лиза поняла, что лежит на боку, прижавшись щекой к пыльному полу чердака. В ухе гудело, густо и далеко, как будто где-то в глубине дома колотили в стену. Во рту стоял медный вкус. Она попробовала пошевелиться — руки были связаны за спиной, верёвка врезалась в запястья. Ноги тоже стянуты у щиколоток.

— Очнулась, — сказал над ней голос.

Не грубый. Скорее усталый, будто человек делал привычную работу и отвлёкся на мелочь.

Лиза скосила глаза. Рядом на корточках сидел мужчина в тёмном сюртуке. Пахло от него лакрицей — сладковато и тошнотворно, как от аптечной лавки. На среднем пальце правой руки чернел перстень с тусклым камнем.

Второй стоял у окна и смотрел вниз, на улицу.

— Мальчишек спрятала, — сказал второй, не оборачиваясь. — Я посмотрел, за сундуком нет. Успели уйти.

— Куда они денутся, — отозвался первый. — С чердака один выход.

Лиза лежала не шевелясь. Страха она не почувствовала — он исчез, оставив одну ледяную ясность. Она слышала собственное дыхание, слишком громкое, и не могла его унять.

Первый наклонился ниже. Запах лакрицы стал невыносим.

— Где мальчишки? — спросил он. — Говори, цела останешься.

Лиза молчала. Губы у неё пересохли, прилипли друг к другу; она разлепила их с трудом.

— Не знаю.

Мужчина вздохнул, как вздыхают, когда ребёнок врет в очевидном.

— Знаешь, барыня. Иначе что ты тут вообще делаешь. Облагодетельствовать сироток решила?

Он произнёс это спокойно, даже с какой-то ленцой, и от этой ленцы Лизе стало по-настоящему жутко. Человек, который знает и адрес, и имя, не станет торопиться.

— Мальчишек мы заберём, — продолжал он. — Или ты нам скажешь, где они, или мы придумаем, как избежать убыток за твой счет. Вроде шкурка у тебя еще не порченная, в бордель примут.

— Зачем вам дети? — выговорила Лиза.

Мужчина усмехнулся — не разжимая губ, одной щекой.

— Затем, что за них уплочено.

Лиза сглотнула. В голове звенело, и сквозь звон пробивалась одна мысль, холодная и отчётливая: Лавр. Он должен был получить записку. Лакей поскакал затемно, от Миллионной до университета верхом не больше получаса. Если Верский прочитал, если поднял людей, если понял, куда она могла пойти…

— Ты лучше подумай о себе, — сказал первый. — Мальчишек мы все равно найдем. А вот выйдешь ли отсюда ты— уже от нас зависит.

Второй отошёл от окна.

— Хватит с ней лясы точить. Слышишь?

Первый насторожился. Повернул голову к лестнице. Лиза тоже прислушалась — и сквозь гул в ушах различила внизу голоса. Двери. Шаги. Много шагов, тяжёлых, с металлическим отзвуком.

— Тайная экспедиция, — выдохнул второй.

Первый выпрямился. Ленивое выражение слетело с его лица, как маска; в глазах прорезалось злое, собачье.

— Стоять, — бросил он второму, который шагнул к Лизе. — Её не трогать. Уходим.

— А если…

— Уходим, я сказал.

Он перешагнул через Лизу, и оба двинулись к задней стене чердака, где чернел заколоченный слуховой проём. Лиза услышала треск досок — они выламывали их чем-то тяжёлым, — а потом по лестнице загрохотали шаги, и в проёме возникли люди в мундирах, с оружием.

— Сюда! — крикнул кто-то. — Вяжи обоих!

Началась возня, крики, звон. Лиза лежала, не в силах повернуться, и смотрела в низкий, закопчённый потолок чердака, по которому бегали отсветы. Чьи-то сапоги прогрохотали в двух вершках от её лица.

Потом над ней наклонился человек. Лавр. Бледный, без шляпы, волосы растрёпаны, мундир расстёгнут у ворота. Лиза никогда не видела его таким — и не могла понять, что в его лице: ярость, страх или то и другое.

— Живы, — сказал он, будто не ей, а самому себе.

Он перерезал верёвки на её запястьях. Нож ходил у него в руке быстрее, чем следовало, и один раз холодное лезвие чиркнуло по коже — Лиза дёрнулась. Верский выругался сквозь зубы, убрал нож и просто разорвал узел руками.

— Где Шурка? — спросил он.

— Она убежала. Я не знаю куда.

Верский поднял её, поставил на ноги. Пол качнулся, и Лиза вцепилась в его рукав, не думая, что делает. Он не отстранился. Даже наоборот — подхватил её под локоть, жёстко, но не отталкивая.

— Шурку ищут внизу, — сказал он отрывисто. — Этих взяли.

— Вы их не убили ?.

— Нет. Они мне нужны живыми.

Он вёл её к лестнице, и Лиза шла, чувствуя, как возвращается боль — тупая, пульсирующая, растекающаяся от затылка к вискам. На ступенях она поскользнулась, и Верский сжал её локоть сильнее.

— Вы пошли одна, — сказал он, не глядя на неё. — Вы понимаете, что могло случиться?

— Понимаю.

— Нет. — Голос у него был тихий и страшный. — Вы понятия не имеете. Скажите Елизавета Михайловна, вы поставили себе цель погибнуть во цвете лет, из чувства протеста? Я не могу иначе объяснить все ваши выходки. Стоит мне хоть немного расслабиться и вы находите еще один способ поставить свою жизнь в опасность. Клянусь, я выставлю у вашей спальни караульных, и плевать, что скажут а обществе!

Лиза не ответила. Внизу, во дворе, уже собралась толпа, мелькали мундиры, кто-то выводил второго похитителя со связанными руками. Первого вели под руки — он хромал, но шёл, глядя перед собой с тем же ленивым, собачьим прищуром.

Из-за угла, от дровяного сарая, вышла Шурка. Она была бледна, прижимала к груди что-то серое, маленькое, и Лиза не сразу поняла, что это крыса, цепляющаяся лапками за Шуркин рукав.

— Булка, — сказала Шурка одними губами.

Верский выпустил локоть Лизы. Сделал шаг к девочке, опустился перед ней на корточки и заглянул ей в лицо.

— Больше так не делай, — сказал он тихо. — Ты нужна нам живая. И нам, и Ваньке

Шурка шмыгнула носом и молча кивнула, прижимая крысу к груди.

Глава 22

Карету нещадно трясло. Лиза и без того страдавшая от головной боли после удара, прилагала все усилия, дабы не продемонстрировать всем окружающим содержимого своего желудка. Шурка сидела, вжавшись ей в бок, и молчала. Лиза не помнила, как её вывели с чердака, как усадили в экипаж; помнила только, что схватив девочку за руку, больше не могла разжать пальцы.