Лавр сел напротив, не глядя на неё. В тусклом свете фонаря, падавшего сквозь щёлку в занавеске, его лицо казалось вырезанным из камня — нос, скулы, плотно сжатый рот. Он не спрашивал, как она. Он вообще ничего не спрашивал.

Запястья болели там, где верёвка содрала кожу. Лиза пошевелила пальцами и почувствовала, как манжета прилипла к ране. Ей хотелось пить. Горло пересохло, и когда карета подпрыгнула на выбоине, в груди что-то коротко и остро кольнуло.

— Я Булку нашла. Можно её оставить?

Шурка вдруг сказала тихо, протягивая руку с мелким крысенышем, деловито намывающим мордочку.

Лиза хотела ответить, но голос не вышел. Она только погладила девочку по стриженому затылку, ощущая под ладонью жёсткие, слипшиеся от пыли волосы.

— От ловушек по дому, береги сама — сказал Верский.

Шурка дёрнулась, подняла лицо. Он не улыбнулся, но взгляд у него сделался другим, немного мягче. Потом снова отвернулся к окну.

Дом встретил их светом и движением. Люди Верского вышли раньше, и у подъезда уже горели два фонаря, топтался в сенях лакей, суетилась горничная. Лиза поднялась по ступеням, держась за перила, потому что ноги слушались плохо. В прихожей её встретил запах дома — и этот запах вдруг окончательно лишил её сил.

Верский снял плащ, бросил его подбежавшему человеку и повернулся к ней.

— Покажите руки.

Лиза не сразу поняла, что он обращается к ней. Подняла запястья — манжеты потемнели, прилипли. Верский взял её за локоть, твёрдо, но не грубо, и повёл в малую гостиную..

— Лекаря, — бросил он через плечо. — И воды горячей. Немедля.

Лиза села на кушетку. Верский опустился перед ней на корточки и стал отворачивать манжету. Пальцы у него были холодные, движения точные, как у человека, который привык делать всё сам, не дожидаясь прислуги. Когда ткань отошла, Лиза увидела запястье — кожа содрана кольцом, по краю запеклась кровь, в середине белело.

— Неглубоко совсем, — сказал Верский. — Заживёт.

Он держал её руку на весу и смотрел на неё так, будто перед ним была не жена, а донесение, на которое надобно немедленно отреагировать. Большим пальцем он осторожно обвёл край ссадины, и Лиза вздрогнула и зашипела втягивая воздух.

— Кто это был? — спросила она. Голос наконец вернулся, хриплый.

— Двое. Оба живы, — Верский поднялся. — Один ранен, но говорить сможет. Второго и вовсе совсем немного потрепали, сговорчивый.

— И что они говорили?

— Пока мало что. Отвезут в крепость, там расскажут поболе и подробнее.

Лиза сглотнула. Во рту всё ещё было сухо, язык казался чужим.

— Они хотели Шурку забрать.

— Да, — сказал Верский. Он стоял у камина, заложив руки за спину, и смотрел не на неё, а на огонь. — Но не только её.

Вошедшая горничная принесла таз с горячей водой, чистые тряпицы, склянку. Верский кивнул ей, и женщина принялась осторожно обмывать Лизе руки. Лиза смотрела, как вода в тазу розовеет, и думала о том, что не чувствует облегчения. Ей хотелось встать, подняться к детям, проверить Ваньку, запереть двери, но тело не слушалось — она сидела и позволяла обработать запястья со всей тщательностью.

— Мальчика я распорядился не будить, — сказал Верский, будто прочитал. — К нему приставлен человек. Девочку сейчас отведут мыться.

— Я сама, — Лиза вскинулась.

— Вы не в том состоянии, чтобы самой.

Она хотела возразить, но поймала его взгляд и промолчала. В этом взгляде не было ни гнева, ни упрёка — только усталая, настороженная внимательность, какая бывает у человека, который высчитал все ходы вперёд и знает, что её упрямство ничего не изменит.

Следующим вечером Верский вернулся домой раньше обычного, и более обычного взволнованный.

— Мне нужно с вами поговорить, — сказал Лавр, когда горничная вышла. — Не откладывая.

Лиза подняла перевязанные запястья, посмотрела на них.

— Говорите.

Он прошёл к двери, плотно прикрыл её, и сел в кресло напротив.

— Эти двое не просто искали девочку. Они собирали по городу детей с даром. Необученных, из тех, кого никто не хватится. Шурка не единственная. Один из них смог послать весточку, я распорядился, чтобы проследили куда, не перехватывали. И закономерно, это вновь люди, которые, как нам известно работают на англичан.

Лиза почувствовала, как внутри всё медленно холодеет.

— Зачем им дети?

— Чтобы воспитать под себя. Я могу предположить, что своих магов они ввести в империю в нужном числе не могут — их кровь и силу здесь почувствуют сразу. А местный ребёнок с даром никому не виден. Его можно купить, увезти, обучить. И получить канал к местным силам.

Он говорил ровно, как на лекции, и от этой ровности Лизе сделалось ещё страшнее.

— Вы — одна, — продолжал Верский. — Последняя Стоянова. Вас можно убрать, и тогда воды Ладоги, а значит и Невы, останутся неуправляемыми.. Но если убрать не выйдет, у них должен быть запасной путь. Не один сильный маг, а десяток слабых. Третий закон диалектики, черт подери этого Канта. Количество непременно переходит в качество.

Лиза смотрела на него и не могла отвести глаз.

— Дети, никому не нужные, отрезанные от родов, но обученные работать с водой, с ветром, с землёй, — он не повышал голоса. — Сами по себе они мало что могут. Но если их воспитать в покорности и использовать как проводников для чужой воли — сумма обеспечит эффективность.

— Поэтому их и покупали, — тихо сказала Лиза. — Ребёнка, отданного за деньги, легче отрезать от семьи. Сделать так, чтобы он сам считал себя вещью. Все дороги назад отрезаны.

Верский коротко кивнул.

— Шурку с Ваней пытались пкупить те же люди. Это звенья одной цепи.

Лиза опустила взгляд на свои забинтованные руки. В голове стучало. Она вспомнила, как Шурка выводила жар из Ваньки светящимися ладонями, как стояла на пороге, готовая бежать, и как испугалась, когда Верский сказал, что видел её дар. Тогда Лиза думала, что спасает девочку от улицы. Теперь выходило, что вырвала её из сети, о которой даже не подозревала.

— Сколько их? — спросила Лиза. — Таких детей. Скольких уже забрали?

— Не знаю, — ответил Верский. — Те двое мелкие сошки, не думаю, что они знают многое. Но судя по тому, что на чердак пришли с точным адресом, у них наводка. А значит у наших врагов свои люди есть везде, даже среди уличной шпаны.

Он помолчал, глядя на огонь.

–– Думаю, то, что дети в нашем доме, отныне тоже известно.

Лиза прижала забинтованные запястья к груди. Поленья в камине осели, выбросили сноп искр, и она вздрогнула.

— Зачем им Шурка, если они уже знают про меня?

— Шурка — это запас. Их маг воды, будь он хоть трижды силён, порождение английских вод. Само присутствие Стояновых на этих землях мешает ему творить. Пока вы живы и пока ваш дар цел, он не сможет приблизить катаклизм в одиночку. Но местные дети — другое дело. Их сила из этой земли, из этой реки. Она не гасится вашим присутствием так же. Их можно обучить, поставить рядом, связать волей наставника — и тогда они сделают то, что не может чужак. Еще пара лет, бездействия и нам придется столкнуться с серьезной проблемой. Собственные дети империи, отпрыски великих Радов, забытые и заброшенные ими, станут не просто уличными ворами, а настоящим оружием направленным против нас же. В чем-то даже справедливо.

— Значит у англичан имеется альтернатива, — сказала Лиза. — Убрать меня не вышло, так пусть дети работают вместо меня.

— Вернее, против вас. И против города. Вам очень повезло остаться не узнанной. Возможно от вас предпочли бы избавиться на месте.

–– То были мелкие сошки. Не решились бы.

Она закрыла глаза. Перед внутренним взором встал чердак, пыль, двое мужчин, верёвка на запястьях. И Шурка, которая прижимала к себе найденную крысу, а на неё уже шли люди, чтобы забрать её, как вещь.

Верский не стал спорить.

— Я распоряжусь об охране. Люди будут у дверей, во дворе и у чёрного хода. Из дома — только со мной или с сопровождением.