Особняк на Фонтанке достался Лавру Дмитриевичу Верскому на его двадцать первый день рождения, в конце апреля, когда лёд уже сошёл с рек и каналов. Отец прислал бумаги с курьером, не явившись лично, что было вполне в его духе. Письмо было кратким, почти деловым: дескать, завещание составлено и после его князя Северского смерти, Лавр получит земли, за вычетом вдовьей доли, титул и две первые буквы отцовской фамилии, что были отъяты у него при рождении, как у бастарда. Пока же он дарует признанному сыну малый особняк семьи, и пусть тот распоряжается им по своему усмотрению. Лавр прочёл письмо, сложил, убрал в ящик стола, не посчитав нужным ответить. Это тоже было вполне в его духе.

Теперь в гостиной первого этажа сидели трое: Серёжа Корф, длинный и лопоухий, с неизменной табакеркой в руках, Антон Мещеряков, пивший вино с видом человека, мыслящего о судьбах мира, не меньше, и сам Лавр. Он сбросил раздражающий парик с темноволосой головы и сидел в кресле у окна, расстегнув воротник рубашки, без сюртука. За окном темнело. Фонари на набережной Фонтанки покачивались под порывами ветра.

— Слышал, — сказал Корф, засовывая очередную порцию табака в свой крупный мясистый нос, — Борецкий говорит, что отец твой ожидал благодарственного визита. Уже три недели ожидает.

— Пусть ждёт.

— Лавр, — Мещеряков отставил бокал, — это всё же особняк. Не перчатки.

—Не поверишь, друг мой, но я заметил. — Лавр не повернул головы от окна. — Ему шестнадцать лет не было дела, ни до меня, ни до моей матушки. Мне же теперь нет дела до него.

— Тогда зачем взял особняк? — спросил Корф без насмешки, просто так.

Лавр помолчал.

— Потому что он мне должен, — сказал он наконец. — И потому что мать моя последние годы жила в двух комнатах над чужой прачечной. — Он наконец обернулся. — Этого достаточно?

Корф кивнул, не стал развивать. Мещеряков долил себе вина.

Должен. Слово было точным и холодным, а точность Лавр Дмитриевич предпочитал всему прочему. Не «признал», не «раскаялся», не «предложил руку примирения» — всё это звучало бы фальшиво, и отец, видимо, это понимал, потому тоже не употреблял подобных слов в письме. Между ними существовал молчаливый договор, лишённый теплоты: старый князь Северский получал наследника и продолжателя дара, Лавр получал имя и имущество. Оба делали вид, что это вполне справедливый обмен.

Лавр не был уверен, что это так. Но кресло было удобным, а особняк теплым, крепким, и располагался недалеко от университета. А ещё он умел терпеть несправедливость, когда то было ему выгодно.

— Кстати, — сказал Мещеряков, — Стоянов говорят ожидает появления на свет первенца, со дня на день.

Лавр недобро покосился на друга и залпом осушил свой бокал.

Михаил Стоянов, блестящий, кудрявый, с манерами человека, который никогда не сомневался в собственном праве. Первый по успеваемости на первом курсе, первый на втором, пока Лавр не вышел вперёд на третьем. Возможно, именно этого Стоянов так и не простил, потому что привык быть первым и не умел проигрывать. Он и раньше посмеивался над неуклюжим бастардом, но делал это изредка, лениво, почти нехотя. Теперь же вражда стала привычной, почти ритуальной: каждое сказанное друг другу слово было острым, как бритва, и всегда целило в самое больное место противника.

А потом Стоянов взял в жёны Анну Петрищеву.

Аннушка. Лавр не позволял себе думать об этом часто. Не потому, что было больно, хотя было, а потому что думать об этом значило думать о Стоянове, а Стоянов занимал и без того слишком много места в его голове.

Анна была единственной из всего их круга, кто с самого начала смотрел на него без любопытства и без превосходства. Просто смотрела, как на человека. Он тогда только появился в свете, неловкий, в слишком новом платье, которое явно шили наспех, с манерами, которым его обучали всего три месяца, и никак не могли обучить как следует. Он слышал, как за спиной шептались: бастард, мать актриска, признали из жалости. Анна не шептала. Она спросила, читал ли он Лафатера, и они проговорили час о физиогномике и характере.

Он тогда решил, что она оценила его настоящего, и он уже почти набрался храбрости начать ухаживания. Но к тому моменту оказалось, что она уже дала согласие Стоянову.

Лавр не упрекал её ни тогда, ни после. Она была вольна в своём выборе. Михаил Стоянов был блестящий, богатый, красивый, наследник древнего дара. Законный сын князя Северского был тогда еще жив, и Лавру не приходилось надеяться на большое наследство. Так что, он прекрасно понимал логику этого выбора. Не упрекал. Но когда получил известие о свадьбе, полночи просидел над задачей по теории вариативности грядущего, выводя цифры на бумагу снова и снова, пока не рассвело.

— В свете болтали о проклятье, — добавил Мещеряков задумчиво, будто продолжая мысль. — Что супруге инициированного князя Стоянова не пережить родов — дело опасное.

— Болтают всегда, — отозвался Корф.

Лавр смотрел в окно. Ветер будто успокоился, фонари теперь весели спокойно, не двигаясь. Он знал, лишь, что роды у Анны начались. Медальон жег грудь. Мелкая сентиментальная блажь с его стороны. Медальон с раздобытым через подкупленную служанку, локоном огненно-рыжих волос. Его он зачаровал так, что в случае опасности для Анны он нагревался. Только вот что за угроза сейчас — роды сами по себе дело достаточно опасное, а может, над ней уже нависло проклятье.

Лавр слышал о проклятье. Весь свет шептался о нем. Это была одна, из тех историй, что студенты рассказывают друг другу еще на первом курсе. Наибольший интерес у всех вызвали тайны старых дарованных родов, а у Стояновых такая имелась. Якобы основатель рода, в ночь летнего солнцестояния выкрал у водяного дочь, и увез далеко, далеко. Та хоть и любила своего похитителя, да только угасала оторванная от родных вод, возможно потому не пережила роды и испарилась утренним туманом, сразу как привела на свет дитя. Узнав о случившемся, водяной проклял весь стояновский род. Странность состояла в том, что проклятье миновало самих князей и ложилось на их жён: те, подобно дочери речного владыки, умирали с первым криком своего ребёнка.

Верский изучал теорию вероятностей, он умел считать. Проклятья были вещью ненадёжной — иные угасали, иные переиначивались, иные оказывались просто совпадением, возведённым в закономерность. Слишком мало исходных данных у него было, для точного ответа. Он не знал наверняка. Никто не знал наверняка.

Стоянов рискнул. Или не подумал. Или подумал и решил, что удача будет на его стороне, в этом он был весь, в этой уверенности, что удача всегда на его стороне.

Вдруг медальон нагрелся до такой степени, что Лавр зашипел. Он поспешно сдернул цепочку с шеи, и сбросил на диван. Он в ужасе смотрел на раскаленный медальон, уже не чувствуя боли от Ожегов ни на груди, ни в руке.

Вошёл лакей, молодой, ещё не обтёрся на новом месте, держался как на иголках.

— Господин Верский, — сказал он, — Вы просил проследить за вашей сигнальной лампой. Она замерцала.

Лавр побежал в кабинет, и достал из ящика двусторонний блокнот. Дорогой артефакт, как правило использовался высокопоставленными чиновниками для быстрой экстренной связи. Лавр же смог зачаровать подобную пару самостоятельно. Второй экземпляр находился сейчас у личной горничной Анны, которая за весьма ощутимое вознаграждение сообщала Верскому важные новости из дома Стояновых.

Сообщение уже проявилось полностью. Лавр прочёл один раз, потом ещё раз — медленно, словно надеялся, что при втором прочтении слова окажутся другими.

«Анна Николаевна не перенесла родов. Господь забрал её нынче ночью».

Он закрыл блокнот. Положил на колено. Смотрел на него, как смотрят на предмет, смысл которого не вполне доходит.

Корф и Мещеряков зашедшие вслед за ним, молчали. Они видели его лицо.